Читаем без скачивания Немец - Юрий Костин

—Эй, рядовой, что там происхо…

Капитан не договорил — ему в бок упирался автомат. Из-под пилотки на него смотрели стальные, недобрые глаза водителя. Определенно это были глаза человека, привыкшего убивать и распоряжаться.

—Из машины,— приказал водитель.

Капитан спрыгнул на снег. Со стороны леса двигались четверо. Он никак не мог понять, есть ли среди них его ефрейтор Ральф Мюллер.

Офицер, возглавляющий колонну, первым приблизился к машине. Увидев капитана, вопросительно взглянул на «водителя».

—Это офицер, герр майор. Я не стал убивать офицера до вашего возвращения.

—Пауль, черт тебя подери, у тебя был приказ! Выполни его! Как будто в первый раз, я не понимаю…

—Хотите, застрелите этого капитана сами, будет, что вспомнить дома.

—Все, Пауль, все! Мы все очень устали. Делай свою работу, остальное обсудим после.

Сквозь оцепенение капитан Грубер услышал собственный голос:

—Господа, я не понимаю, что происходит… Кто вы? Зачем вы убили моего солдата? Где Мюллер? Кто вы, черт вас побери!?

—Эй, Хартман, вытащите из кузова солдата, которого вы подстрелили,— майор обратился к эсэсовцу, проигнорировав вопросы Грубера, словно гауптман уже был мертв.

Тот, кого назвали Хартманом, долго возился с телом Зигфрида, и капитан очень не хотел, чтобы его скорбная работа когда-нибудь завершилась. Он почему-то был уверен, что пока они не разобрались с убитым, не сбросили его на снег, ему, капитану Груберу, ничего не угрожает.

—Господин майор,— обратился один из штатских к офицеру.— В «Аненэрбе» будут очень недовольны, если вы оставите хотя бы одного свидетеля того, что здесь произошло. Как это ни печально, но есть правила, и придется…

—Послушайте,— майор нервно стряхнул снег с сапога,— я знаю правила и ставлю долг превыше всего. Вы что, забыли, перед кем я отчитываюсь? Я уже говорил, что мне и моим людям не нравится идея с бессмысленными жертвами. Могли бы и сами взять в руки лопату.

—Вы понимаете, что, сохранив ему жизнь, вы ставите под удар нашу работу?

—Для меня жизнь этого идиота ничего не значит. Он никуда не денется.

Капитан Грубер почувствовал, что очень устал. Он слушал перебранку штатского с майором, даже не пытаясь вникать в смысл. Руки и ноги гирями повисли. Штатские тихо между собой переговаривались. Майор рассеянно смотрел на капитана. «Водитель» наблюдал за Паулем.

«Они меня даже не связали, потому что должны были убить сразу, но не сделали этого, вопреки здравому смыслу. Значит Бог дает мне шанс»…

Грубер медленно вытащил из кобуры «вальтер», снял предохранитель и выстрелил в майора от бедра. Один, два, три, выстрела. Три пули подряд. Расстояние между ними было небольшим, но руки у Грубера непривычно тряслись. Майор прошипел что-то, похожее на «свинья», неуклюже присел. Похоже, Грубер промазал. Еще две пули просвистели мимо Пауля-«водителя», а третья по касательной задела ему плечо.

Капитан побежал. Ему казалось, что ноги несут его очень быстро, что он почти летит в направлении леса, туда, откуда не вернулся Мюллер, где эти странные люди, тоже говорящие по-немецки, и обменивающиеся странными фразами, оставили большой железный ящик.

«Зачем? Что это за ящик такой? Да и черт с ним»,— думал Грубер, продолжая бежать, то и дело утопая в снегу.

Левая нога ныла, будто от усталости, но капитан понимал, что одна из пуль, летевших вслед, догнала его, и ему теперь уже никуда не убежать. Однако он продолжал что есть силы двигаться к лесу, и когда до него оставалось примерно пятьдесят метров, начал терять сознание. Воздух вокруг словно уплотнился, ноги подкосились. Он перестал слышать скрип снега, а сам снег превратился в ванильное мороженое. Оно размазывалось по рукам, жирное и вязкое.

Грубер припал щекой к этому мороженому. Потом зачерпнул его рукой, стал жадно глотать. Сознание не уходило, а стрельба прекратилась. Последнее, что увидел капитан германских вооруженных сил, заброшенный недоброй к нему судьбой на опушку смоленского леса, был удаляющийся в сторону деревни бронетранспортер. А спустя некоторое время кто-то бережно приподнял его и с выражением тоски и сострадания посмотрел в глаза.

Глава вторая

Очередь на паспортный контроль международного аэропорта Мюнхена на девяносто процентов состояла из граждан России и сопредельных государств. Граждан отличала различная степень помятости и алкогольного опьянения.

Над неровной змейкой из приблизительно ста пассажиров только что прибывшего в столицу Баварии рейса компании «Аэрофлот» витали ароматы дорогих напитков и духов. Очередь также объединял… нет, не страх, конечно, а некоторая неуверенность, съеженность. Словно все, кому в этот час предстояло общение с полицейскими в зелено-бежевой форме, в чем-то провинились и перед ними, и перед всем Европейским Союзом.

Эти чувства, судя по всему, не разделяли только двое сильно пьяных мужчин. Они громко разговаривали и смеялись, а также пытались завязать беседу с соседями по очереди. Причем один из них поминутно ронял на мраморный пол то маленький кейс, то дорогое пальто, которое ни в какую не желало спокойно висеть на согнутой в локте руке.

Антон был уже совсем близок к заветным стеклянным будкам. В одной из них сидел рыжеволосый парень, колоритный до чрезвычайности, с оттопыренными ушами, веснушчатый, в маленьких круглых очках.

«Каску бы ему и рукава закатать,— невольно подумал Антон,— и можно в кино про войну сниматься — чистый «фриц» или «ганс».

Война закончилась шестьдесят лет назад, а в народе до сих пор живут все эти неприятные ассоциации. А тут еще очередь из внуков и внучек победителей, которые вынуждены безропотно отвечать на вопросы внуков побежденных и находиться в их власти, пусть недолго, каких-то несколько минут, расплачиваясь за желание провести в этой стране неделю-другую.

—Гутен таг. Какова цель вашего визита в Германию?

—Октоберфест…

—А, Октоберфест, гут.

Рыжий офицер шлепнул в паспорт штамп, подтверждающий пересечение границы, и даже улыбнулся, как мог.

Хорошо, что в этот раз Антон вел себя хитрей, чем в первую поездку в Германию. Тогда, проходя «границу», он честно признался офицеру, что приехал на немецкую землю «по бизнесу». Немец заметно «напрягся», стал расспрашивать, что за бизнес такой, как партнерская фирма называется, и так далее. Спросил, как зовут директора. Антон, будучи после самолета не совсем трезвым, исконно германскую фамилию директора — Айсман — вспомнил сразу, так как был типичным представителем поколения сериала «Семнадцать мгновений весны», раскрутившим в СССР самые ходовые немецкие имена и фамилии.

Отель «Кемпински» находился на территории аэропорта. Пять минут по красивым галереям с магазинами и кафе, а потом надо пройти через площадь между терминалами, подняться по лестнице, и вот уже перед тобой искусственные пальмы, подпирающие стеклянный свод грамотно спроектированной современной гостиницы. Еще у стойки регистрации Антон позволил себе мысли о здешнем пиве вайхенштефанер, обладающем неповторимым, божественным вкусом, и традиционных мюнхенских колбасках — вайсвюрсте — со сладкой горчицей, разумеется.

Через двадцать минут он сидел в лобби-баре в красном крутящемся кресле, попивал пиво, поглядывал на экран телевизора и, в предвкушении апогея нехитрого человеческого счастья, ожидал кастрюльку с колбасками. Отсюда, из мягкого мюнхенского вечера, Москва показалась необычайно далекой, хотя лету до нее всего каких-нибудь три часа. Немцы преимущественно общались друг с другом полушепотом, и Антон наслаждался возможностью привести в порядок собственные мысли. Это ему нравилось. Но радость продолжалась ровно до того момента, как он, нет, даже не увидел, а почувствовал соотечественника, неотвратимо приближающегося к столику.

—Русский? Привет.

—Российский. Здравствуйте.

—Сразу видно — свои. Присяду?

—Ну, садитесь, конечно…

Парень отодвинул от стола металлический стульчик, сел, оглянулся в поисках официанта.

—К тебе подходили уже?

—Подходили.

—Ясно… Я не мешаю? Нет? Хорошо. А то тут совсем не с кем поговорить, а спать пока неохота. Я в командировке. Еще три дня здесь. Завтра, может, поеду на Октоберфест. Хотя херня все это — немцы бухие кругом, грязь. На что там смотреть? И по деньгам… Че там дадут? Ну, курицу или бутерброд к пиву, на выбор, за семь евро. Стоит так же, как в любой пивнушке. Ты на Октоберфест приехал?

С самого начала этого нелепого разговора Антону показалось, что он своего нежданного собеседника уже где-то видел. В наружности парня не было ничего примечательного, ничего отталкивающего — обычный российский мужичок, с советской психологией, крепко сбитый, разговорчивый,— но на активное общение его вид почему-то не провоцировал. Что-то чуждое было в этом человеке. Этакое залихватское всезнайство, замешанное на панибратстве с первым встречным. Но человек задал вопрос, и отвечать надо.