Он почувствовал, что краснеет, и отвернулся, злясь на самого себя и на этого разбойника Волка.
— Так значит, ты даже и не знаешь, где тебе эту птичку искать, — полуутвердительно, задумчиво повторил Волк, не обращая внимания на нахохлившегося Ивана. — Ну, что ж, помогу я тебе. Утром сведу тебя к одному человечку, который если и не знает, то разузнать может. Как раз не очень далеко отсюда, за полдня доберемся. Тебе хоть будет с чего начать, а мне все равно в ту сторону идти. Так что, не горюй, Иван-царевич, лучше поешь да ложись спать, утро вечера мудренее. Нат-ко, откушай, — и протянул царевичу прут с кониной и кусок хлеба.
Иван, хоть и был голоден, как волк (не в обиду Серому будет сказано), от мяса решительно отказался, взял лишь хлеб, нашел в суме сыр, и молча поужинал, запивая все сладким вином из своей же фляжки, которым Серый любезно поделился. Потом, так же ни слова не говоря, завернулся в плащ и растянулся на траве, подложив под голову седло. Он читал в книгах, что так делают все, кому приходится ночевать под открытым небом.
Но, повертевшись с боку на бок и со спины на живот в течение двух часов несмотря на страшную усталость, вдруг навалившуюся на него, он пришел к выводу, что или бессовестным сочинителям надо впредь указать, чтобы они в трудах своих честно писали, что земля до неприличия жесткая, что найти хотя бы один ровный квадратный сантиметр на поверхности не представляется возможным и за тысячу лет, и что заснуть, поджариваясь с одной стороны и обледеневая с другой практически невозможно, или что господа сочинители сами весьма туманно представляют то, о чем они пишут.
Так, размышляя об этом и о не ценимых прежде прелестях ровной кровати, бездонной перины и толстого одеяла, а так же о трагизме утраты своего бивуачного снаряжения (по-видимому, еще до того, как Волк нашел Бердыша), Иванушка в конце концов незаметно для себя уснул.
* * *
Проснулся Иван поздним утром, когда солнце было уже довольно высоко, и всю их крошечную полянку было видно во всех подробностях.
Она была круглой, шагов семь-восемь в поперечнике, и со всех сторон ее обступали толстые разлапистые ели.
Посредине догорал костерок.
Неподалеку, рядом с двумя разновеликими кучами добра, стоял Волк, оценивающе их разглядывая.
Услышав, что Иванушка пошевелился, он поднял взгляд и широко улыбнулся.
— С добрым утром, царевич, — проговорил он. — Здоров же ты поспать, однако. А я тут тем временем за нас обоих работаю, барахлишко распределяю по справедливости, чтоб никому не обидно было, да и польза нам обоим чтоб была. Что тебе в дорогу надо, то тебе, безо всяку разговору, причитается, — и он ткнул пальцем в кучку поменьше. — Ну а что в пути витязю без надобности, то уж мое будет. Я рухлядь эту опосля продам, а за твое здоровье непременно стаканчик винца доброго пропущу. Все по чести, по совести, можешь сам посмотреть, — и он небрежно ткнул уже в кучку значительно побольше.
Царевич поднялся.
Вернее, сделал первую попытку подняться.
О том, что после ночевки на голой земле разогнуться в течение первых десяти-пятнадцати минут практически невозможно, ни в одной книге написано также не было.
— Послушай, Сергий, да ведь это же грабеж среди бела дня! — выпалил он, растирая и разминая затекшие члены, сидя на траве.
Говорить такое Волку, памятуя о приключениях прошлой ночью, ему было, прямо скажем, страшновато, но все поколения витязей Лукоморья во главе с королевичем Елисеем возопили об отмщении при виде творящегося произвола, и Иван просто обязан был возразить. — Какое ты вообще имеешь право рыться в моих вещах?! Я запрещаю тебе это! Немедленно сложи все так, как было, и я тебя еще могу простить, — закончил царевич также убедительно, но в глубине души уже слегка сожалея о собственной смелости.
Реальное положение вещей было таково, что это он находился здесь на милости Серого, а не на оборот. И победить в открытом бою разбойника он не мог, и он очень сильно сомневался, что смог бы его перехитрить.
Было видно, что Волк это тоже прекрасно понимал, и что нахальство Ивана он оценил. И одобрил.
Ибо он улыбнулся еще шире и сделал шаг по направлению к царевичу.
— Ну, сам посуди, Иван-царевич, ну зачем тебе в долгом и опасном пути серебряный прибор из семнадцати предметов? Чашки, ложки и кубка вполне достаточно на все случаи жизни, хотя кружка, конечно, была бы еще лучше. Но не будем о роскоши. А вот этот пятитомник Геопода? Зачем он тебе в пути? Мне за него дадут хорошую цену, а тебе за глаза хватит "Витязей Лукоморья", если приспичит развести костер. А куда тебе пять кафтанов, десять рубах, три пары сапог (тут Иван обратил внимание, что одна из них уже уютно пристроилась на ногах Серого), четверо портков, три рушника, две кольчуги… Ты ведь пешком пойдешь,
тебе все это на себе тащить придется, а кольчуга, щит, меч, шелом — они ведь тоже чего-то весят! И продукты. Кстати, все, кроме одного каравая и одной головки сыра я тебе оставил. Ну, теперь видишь, что все по справедливости было сделано? Тебе же лучше и вышло!
Царевич, хоть и понимал, что творится сейчас с ним величайшая несправедливость, был вынужден признать, что в какой-то степени (и степень эта была гораздо больше, чем Ивану хотелось бы допустить) Серый прав. Даже то, что было оставлено, могло утомить царевича, непривычного к пешим переходам (да и к конным тоже, откровенно говоря), и особенно с поклажей, очень быстро.
И ему пришлось сдаться.
— Ну, вот и договорились, — довольный Волк отвернулся к своей куче и стал деловито упихивать вещи в одну из переметных сум размером с добрый мешок. — Мяса я тебе не оставил, хлеб с сыром вон там лежат нарезанные, рушником от насекомости всякой прикрытые, там же лук, огурцы и яйца вареные — я угощаю. Если хочешь умыться — вон там, шагах в пятидесяти, ручей бежит, — и Серый указал трофейным сапогом вправо. — Умоешься, поешь, соберешься — и я тебя к знающему человеку сведу, отсюда недалеко, там про птичку свою и спросишь.
Царевич не знал, что и сказать в ответ. Хотелось и благодарить и ругаться одновременно. Этот мальчишка-грабитель два раза чуть не зарезал его, съел его коня, порвал его любимую книгу, прибрал к рукам его вещи, но в то же время Иван против своей воли чувствовал, что Серый начинает ему нравиться. Это был не человек, а бездна обаяния, шального лукавства и расторопности, и Иван с каждой минутой общения с Серым проваливался в эту бездну все быстрее и быстрее.
После краткого раздумья Иванушка сначала, несмотря на все правила этикета, вколоченные в него дядькой и маменькой, умял завтрак, а уж только потом направился к ручью для совершения утреннего туалета.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
