Если бы полковник слышал, как теща будет его оплакивать. Как тосковать…
Дочь Шуры уехала с мужем в Австралию. Что они там забыли?..
Дочь уехала. Павел умер. Шура и мать остались вдвоем, в просторной генеральской квартире.
Мать умерла через год. Видимо, полковник ее позвал. Ему было там скучно одному. Не с кем меряться силами.
Мать заснула и не проснулась. Может быть, не заметила, что умерла. Легкая смерть была ей подарена за тяжелую жизнь.
Шура осталась одна. Пробовала завести кота, но кот сбежал. Надо было кастрировать, а жаль. Зачем уродовать животное в своих человеческих интересах…
Как трудно жить одной, когда не с кем слова перемолвить. Единственная отдушина – телевизор. Щура подсела на телевизор, как наркоман на иглу. Прямо тянуло. Но и в телевизоре – жуть и муть. Воруют, убивают из-за денег. Получается, что деньги дороже жизни. Деньги стали национальной идеей. Раньше шли на смерть за веру, царя и отечество. А теперь – за горсть алмазов, за нефтяную скважину. Нацию перекосило. Все продается, и все покупается, включая честь и совесть. А депутаты рассматривают власть как личный бизнес. До страны никому нет дела.
Шура любила советские фильмы семидесятых годов. И тосковала по семидесятым годам. Там была молодость, мама, Павел, который был тогда старший лейтенант, сокращенно старлей. Он ухаживал, приходил в дом. И мама готовила грибной суп из белых сухих грибов. Какой стоял аромат! У матери были вкусные руки. В ней был запрятан кулинарный и человеческий талант. И все, что она ни делала, – все было так ярко, необычно. И звездочки всегда горели в ее карих глазах. Глаза были острые, жаркие, яркие. Ах, мама…
Шура влезла на свой пятый этаж. Возле батареи притулился седой мужик, похожий на инженера семидесятых годов, в искусственной дубленке.
Вообще-то инженер – не негр, обычный человек, и никаких особых примет у инженера не бывает. Тем не менее скромность, покорность судьбе, невозможность изменить что-либо – все это читалось в глазах сидящего человека.
– А что вы здесь делаете? – спросила Шура.
– Греюсь, – просто сказал инженер.
– А почему здесь?
– Последний этаж, – пояснил инженер.
– Ну и что? – не поняла Шура.
– Меньше народа. Не выгонят.
– А вы что, бездомный?
– В каком-то смысле, – ответил инженер и добавил: – Не гоните меня…
– Да ладно, сидите, – смутилась Шура.
Подумала про себя: чего только не бывает, приличный мужик, сидит, как бомж… Может быть, его кинули с квартирой? Стал жертвой аферистов…
Шура открыла ключом свою дверь.
Вошла в квартиру. Разделась. Разобрала сумки. Вытащила бутылку шампанского. Шампанское она пила безо всякого повода. Там был углекислый газ. Он благотворно действовал на сердце.
Шура предвкушала, как вечером сядет перед телевизором, достанет хрустальный фужер на высокой ножке, и – вот он, желанный покой, вот оно, блаженное одиночество. Оказывается, покой и одиночество – это два конца одной палки. А абсолютный покой и абсолютное одиночество – это небытие. То, чего достигли мама и Павел – самые близкие, самые драгоценные люди.
Шура разложила продукты по местам: что-то в морозильную камеру. Что-то в холодильник. Крупы – в буфет.
Инженер не шел из головы. Как это он сидит на лестнице? Все-таки человек. Не собака.
Шура вышла на площадку. Инженер читал газету.
– Простите, вы голодный? – спросила Шура.
Инженер опустил газету. Молчал.
– Вы когда ели в последний раз? – уточнила Шура.
– Вчера.
– Дать вам супу?
Инженер молчал. Ему одинаково трудно было согласиться и отказаться.
– Заходите, – пригласила Шура.
Он поднялся. На нем были черные джинсы, дорогие ботинки. Бомжи так не одеваются. Инженер был похож на породистую собаку, потерявшую хозяина. На лице глубокие морщины, нос чуть-чуть лежал на щеках, как у актера Бельмондо. Лицо мужественное, а улыбка детская и большие синие глаза. Его было совершенно не страшно пригласить в дом. Лицо – как документ, очень многое сообщает о человеке. И видящий да увидит.
Муж Павел, например, обладал лицом, по которому сразу становилось ясно: честный, порядочный человек. А какие лица у сегодняшних политиков? Себе на уме. Именно себе. Фармазоны и хитрованы.
Инженер вошел. Снял ботинки.
Шура достала ему тапки – не Павла, нет. Гостевые, страшненькие.
Инженер прошел в кухню. Сел к столу.
Шура достала водку. Поставила рюмку в виде хрустального сапожка. Налила полную глубокую тарелку супа харчо. Там рис, баранина, чеснок. Энергетический запас супа довольно мощный. На день хватит.
Инженер опустил голову и начал есть. Шура села напротив, с вопросами не приставала, но и удержаться не могла.
– Вы приезжий? – спросила она.
– Нет. Я москвич.
– А чем вы занимаетесь?
– Бомжую, – просто сказал инженер.
– А почему?
– Так вышло.
Он закончил тарелку. Откинулся на стуле.
– Моя жена умерла. Дочь влюбилась в бандита. Привела его в дом. А бандит меня выгнал. «Уходи, – говорит, – а то убью». Ну, я и ушел.
– Куда?
– В никуда.
– Давно?
– Десять дней.
– А где же вы спите?
– На вокзале.
– А у вас что, нет друзей?
– Есть. Но мне неудобно.
– Что «неудобно»?
– Того, что Таня привела бандита. Но Таня и сама не знает. Он ей врет.
– А вы почему не сказали?
– Таня беременна, ей нельзя волноваться.
– А вы в милицию не обращались?
– Тане он сейчас нужнее, чем я. Она его любит. И он ее тоже.
– Какая может быть любовь у бандита?
– Такая же, как у всех остальных. Они тоже люди.
– Они – плохие люди, – поправила Шура.
– Они – другие.
– Вы странный… – сказала Шура. – Вас выгнали из дома, а вы пытаетесь его понять. Толстовец какой-то…
– Если бы у меня были деньги, я бы снял квартиру. Но все деньги ушли на болезнь жены. В смысле, на лечение. А зарплата у меня – стыдно сказать.
– Вы не старый. Могли бы поменять работу.
– Он отобрал у меня паспорт. Я полностью выпал из учета.
– Какое безобразие! – возмутилась Шура и даже ударила рукой по столу. – Хотите, я с ним поговорю?
– С кем? – не понял инженер.
– С бандитом.
– И что вы ему скажете?
– Скажу, что он… не прав.
– Это серьезный аргумент. – Инженер улыбнулся. Встал. – Большое спасибо.
– Подождите. Хотите еще? Впрок…
– Я впрок не ем. Я как собака.
Инженер вышел в прихожую. Надел свои ботинки.
Шуре стало его жалко. Куда он сейчас пойдет, выкинутый и бездомный…
– А вы не врете? – неожиданно спросила она.
– Нет. А почему вы спросили?
– Все это так неправдоподобно…
– Да, – согласился инженер. – Жизнь иногда предлагает такие сюжеты, что никакому писателю-фантасту не придумать.
Инженер надел свою дубленку. Стоял с шапкой в руке.
От него исходила спокойная мирная энергия. И это было странно. Человек в стрессовой ситуации ведет себя совершенно адекватно, как будто все происходит не с ним, а с кем-то. А он – только свидетель.
А как бы повел себя Павел на его месте? Прежде всего он никогда не оказался бы на его месте. Однако поди знай…
– Заходите завтра, – неожиданно пригласила Шура.
– Во сколько?
– Так же, как сегодня. В шесть часов вечера. Я сварю вам борщ на мясном бульоне. Вы должны есть горячее хотя бы раз в день.
– Спасибо, – сдержанно отозвался инженер. В его глазах стояла благодарность, но без подобострастия. – Я приду.
Он ушел. Шура не могла понять: почему она его не задержала? Пусть бы переночевал. У нее есть свободная комната и диван. Поспал бы нормально… Но Шура была из первой половины прошлого века. Можно считать, из мезозоя. Их поколение было воспитано иначе, чем перестроечное.
Инженер – тоже из мезозоя, и может статься, что он больше не появится. Постесняется.
Шура решила не думать, чтобы не расстраиваться, но борщ сварила, на всякий случай. Положила в кастрюлю большой кусок мяса с сахарной косточкой, а дальше все – как мама: лимон, чеснок, зелень и ложку сахара. Сахар – это главное, он выявляет спрятанный вкус. Такой борщ невозможно есть одной. Просто кощунственно. Это все равно, что сидеть одной в зале и слушать божественную музыку. Нужно объединить со-переживание. Со-чувствие. Одиночество – это отсутствие «СО»…
Инженер явился ровно в шесть часов. В его руках была веточка вербы. Сорвал по дороге.
Шура поставила веточку в бутылку из-под кефира. Через несколько дней почки набухнут, и вылупятся пушистые комочки. Это лучше, чем формальные гвоздики.
Инженер стеснялся, но меньше, чем в прошлый раз. Он не был так скован. Потрогал розетки. Заметил, что одна из них греется. Это опасно. Он проверил проводку. Потом попросил отвертку и укрепил розетки, чтобы прилегали плотно.
– Где вы ночевали? – спросила Шура.
– В приемном покое, – ответил инженер.
Неподалеку находился роддом. Может быть, там решили, что он чей-то папаша или дедушка.
«Как изменилось время, – подумала Шура. – Приличные люди бомжуют, а бандиты живут в их домах». Раньше криминалитет не смешивался с интеллигенцией. Существовали на разных территориях, в разных человеческих слоях.
