что они плохие. Глен боролся с депрессией и алкоголизмом. Он был не в состоянии растить ребенка.
Может, папа спасал меня от себя. Самое главное, что он говорил обо мне, правда? Что оберегал таким странным, но свойственным ему способом? Да, с таким ответом я могу примириться. Но избавиться от мучительного чувства, что к нашей несостоявшейся встрече приложила руку мама, не получалось.
В груди разливается тепло.
– Могу я познакомиться с сестрой? Вы знаете, где она живет?
Сейчас я буквально хватаюсь за соломинку. Слышу отчаяние в собственном голосе, и оно мне дико не нравится. Возьми себя в руки. Перед смертью он даже письма тебе не оставил.
– Ох, бедняжка еще скорбит. Боюсь, она не захочет ни с кем общаться. Однако… – Священник задумчиво потирает подбородок. – Я знаю, кто тебе поможет. Пойдем за мной.
Тенью бреду за отцом Доэрти в церковь до тусклого рабочего кабинета, где мужчина садится за массивный дубовый стол и пишет на обрывке бумаги адрес, попутно рассказывая:
– Мой внук поет на Друри-стрит. Он прекрасно знал твоего папу. Глен научил его играть на гитаре. У Мэла полно историй о Глене. Разговори его за парой пинт. Но много не наливай, если не хочешь, чтобы эти истории приобрели неожиданный и фантастический оборот, – смеется священник, протягивая мне адрес вместе с купюрой номиналом в пятьдесят евро.
– Благодарю, но денег я ваших не приму. – Не притронувшись к деньгам, я забираю бумажку с адресом и засовываю ее в карман вельветовых джинсов.
– Почему?
– Потому что вы мне ничем не обязаны, – пожимаю плечами. – Вы и без того помогли.
Священник поднимает на меня взгляд, и от нежности в его глазах в голову лезут глупые мысли: вот бы он принял меня в свою семью. Вот бы оказался моим дедушкой. Нет ничего ужаснее чувства, что ты никому не нужен. Блуждания по планете без корней, близких, которые бы за тебя боролись. Хотя у меня есть мама, но свою любовь она показывает довольно странным способом.
– «Покуда я жив, яви мне неисчерпаемую милость подобно милости Господа, дабы я жил вечно». Рори, мы все должны друг другу немного милосердия. Милосердие имеет большую ценность.
Зубы у него желтые, как обломки света, что пробиваются сквозь окна высокой церкви. Я проглатываю ком в горле, но к деньгам не притрагиваюсь.
– А теперь иди, пока мой внук не закончил выступление. Мэлаки редко задерживается на одном месте. Рядом всегда скрываются подружка-другая – того и гляди, уволокут не пойми куда.
Я отлично себе представляю, о чем он говорит. Но разговаривать в церкви о сексуальной жизни его внука-повесы мне не хочется. Да вообще-то совсем не хочется.
– Как я его узнаю? На Друри-стрит наверняка не один певец.
– О, ты узнаешь. – Отец Доэрти сворачивает деньги и протягивает их мне.
Я колеблюсь, но все же беру купюру.
– А если нет? – хмуро спрашиваю.
– Просто выкрикни его имя. Он сразу остановит выступление. Мэлаки не в силах устоять перед красивой девушкой или крепким напитком.
Мне уже не нравится этот Мэлаки, но если он в состоянии дать ответы на мои вопросы, то я забуду о том, что он, судя по всему, похож на моего отца: бабник, пьянчуга и мужчина, бегающий от ответственности как от бубонной чумы.
– Можно перед уходом сделать пару снимков могилы отца?
Священник кивает и смотрит на меня с неприкрытой жалостью – той, что заползает под кожу и поселяется там навеки. Той, что определяет твою сущность.
– Ты добьешься своего, Аврора.
Аврора. Я не называла ему своего полного имени. Только Рори.
– Аврора? – приподнимаю я бровь.
Улыбка меркнет, и мужчина прочищает горло.
– Твой отец рассказывал мне, забыла?
Да. Конечно. Но почему он тогда выглядит таким… виноватым?
Я смотрю на отца Доэрти, и в ту же секунду меня посещают две мысли.
Первая: у мужчины завораживающие глаза – удивительного фиолетового цвета с голубым переливом. Под таким взглядом душа тотчас наполняется теплом.
И вторая: однажды мы встретимся вновь.
И в следующий раз он изменит мою жизнь. Навсегда.
Я протискиваюсь мимо женщин, плотно обступивших полукругом уличного певца. Друри-стрит представляет собой буйство цвета, запахов и зрелищ. Здания с облезшими до кирпича стенами, разрисованными яркими граффити. Азиатский рынок за углом, парковка, автобусная остановка и винтажные магазинчики – все это так и просится на фото, и я не могу удержаться, потому останавливаюсь на полпути и делаю снимок, запечатлевая своей старой камерой красоту этой улицы.
Размытое очертание промчавшегося мимо автобуса, как будто мазнули цветной кисточкой.
Клик.
Двое мужчин, идущие мимо надписи на стене «Долой капитализм!».
Клик.
Одиноко лежащая на асфальте бутылка среди оберток от фастфуда, напоминающая унылого пьянчугу.
Клик, клик, клик.
Оказавшись наконец напротив уличного певца, стоящего на краю тротуара у раскрытого чехла от гитары, что полон свернутых записок и мелочи, понимаю, почему его дед с самоуверенностью истинного христианина уверял, что я узнаю его внука.
В жизни не видела мужчины вроде него.
Он красивый и искренний, но вовсе не поэтому выделяется среди остальных. Он ослепителен.
Словно его обаяние обладает чарующей силой. Парень будто высасывает кислород из всего, что находится поблизости, и тем самым приковывает к себе взгляды. Мэлаки словно нарочно создан, чтобы самым чудовищным и поразительным способом разбивать сердца. Неприятности сулит в нем буквально все: потрепанные джинсы, грязные ботинки, белая футболка и кожаная куртка, изношенная десятилетием ранее. Он напоминает повесу из семидесятых. Кумира. Музу Терри Ричардсона[5]. Предшественника Брюса Спрингстина[6].
Его голос льется медом и согревающими специями. Он уносит меня мыслями туда, где я никогда не бывала, хотя этот голос отнюдь не прекрасен. Он мрачный, хриплый и прокуренный. Когда кто-то случайно задевает мое плечо и подталкивает ближе к Мэлаки, я покидаю свои грезы и понимаю, что за песню он поет.
«One» группы U2.
Странное совпадение. Стараюсь убедить себя, что это ничего не значит. Я в Ирландии. U2 – достояние нации.
Мэлаки поет, крепко зажмурившись. Словно во всем мире существуют только он и его гитара. Жаркой волной по коже пробегает тепло, и я вздрагиваю от удовольствия.
Тепло.
Я всегда находила в уличных исполнителях некую меланхолию. Ведь люди проходят мимо, не слыша их музыку, их искусство, их страсть. Но сейчас именно этот парень никого не замечает. Роли поменялись. Зрители готовы есть с его ладони. Все женщины под сильными мелодичными чарами. Мэлаки как Гарри Стайлз: девушки мечтают затащить его в койку, а старушки – усыновить. Мужчины испытывают противоречивые чувства: нетерпение, раздражение и зависть. Это заметно по тому, как
