Неожиданное появление такой толпы испугало сидящих в кухне, и они в ужасе закричали, приняв входящих за разбойников. Но кормилица увидела Анжелику, бросилась к ней и крепко обняла.
– Птичка моя, жива! Благодарю Тебя, Господи! И тебя, святая Радегонда! И тебя, святой Илер! Благодарю вас всех!
Впервые страстные объятия кормилицы вызвали у Анжелики чувство раздражения. Она только что провела «своих людей» через болота! Она так долго шагала впереди этих несчастных! Она уже не ребенок! И Анжелика резко, почти грубо вырвалась из объятий Фантины Лозье.
– Дай им поесть, – сказала она.
Позже, словно во сне, она увидела полные слез глаза матери, которая гладила ее по щеке.
– Дочь моя, сколько волнений вы нам доставили!
К Анжелике подошла тетушка Пюльшери, осунувшаяся, с покрасневшим от слез лицом, потом отец, дедушка…
Девочке все они представлялись просто забавными марионетками. Большая кружка глинтвейну, которую она выпила, совершенно опьянила ее, погрузила в состояние приятного дурмана. Вокруг нее люди вновь и вновь вспоминали события трагической ночи: как разбойники налетели на деревню, как загорелись первые дома, как синдика выбросили из окна со второго этажа его нового дома, которым он так гордился.
Мало того, эти безбожники, эти мародеры надругались даже над деревенской церквушкой: они украли священные сосуды, а кюре с его служанкой привязали к алтарю. Они продали душу дьяволу! Как иначе можно объяснить все это?
Рядом с Анжеликой старуха, баюкая, держала на руках внучку – девочку-подростка с опухшим от слез лицом. Бабушка качала головой, без конца повторяя с ужасом:
– Что они с нею вытворяли! Что они с нею вытворяли! Просто не верится!..
Только и было разговоров что об изнасилованных женщинах, об избитых мужчинах, об угнанных коровах и козах. Вспоминали, как истошно ревел осел пономаря, когда грабители, пытаясь увести его, тянули за уши, а хозяин держал несчастную скотину за хвост.
Многим удалось убежать от разбойников. Одни спрятались в лесу, другие – на болотах, но большинство нашли приют в замке. Во дворах и в хозяйственных постройках замка места было достаточно, чтобы разместить с таким трудом спасенный скот. К несчастью, беглецы привлекли к замку внимание нескольких грабителей, и, несмотря на мушкет барона де Сансе, дело могло бы кончиться плохо, если бы старому Гильому не пришла в голову великолепная мысль. Повиснув на ржавых цепях подъемного моста, он поднял его. Словно жестокие, но трусливые волки, грабители отступили перед жалким рвом с тухлой водой.
И тут разыгралась удивительная сцена. Стоя у ворот, старый Гильом выкрикивал проклятия на своем родном языке и грозил кулаком вслед убегавшим в темноту оборванцам. Неожиданно один из грабителей остановился и ответил ему что-то. И вот в ночи, обагренной заревом пожаров, завязался странный диалог на грубом германском наречии, от которого мороз по коже пробегал.
Никто в точности не знал, что сказали друг другу Гильом и его соотечественник, но, как бы там ни было, разбойники к замку больше не подходили, а на заре и вовсе ушли из деревни. Теперь к Гильому все относились как к герою, чувствуя, что находятся под защитой отважного воина.
Это происшествие свидетельствовало о том, что среди грабителей, орудовавших в округе, была не только деревенская голь и городская беднота, как это показалось вначале, но и солдаты с севера Европы, из армий, распущенных после подписания Вестфальского мира. В этих армиях, сколоченных германскими князьями для службы французскому королю, можно было встретить кого угодно – и валлонцев, и итальянцев, и фламандцев, и лотарингцев, и жителей Льежа, и испанцев, и германцев.
Миролюбивые пуатевинцы раньше даже не представляли себе, что на свете существует столько разных народов. Некоторые утверждали, будто бы среди грабителей был даже поляк, один из тех диких всадников, которых кондотьер Жан де Берт привел недавно в Пикардию, чтобы они поубивали всех младенцев.
Его видели. У него было желтое лицо, высокая меховая шапка и, судя по тому, что к концу дня ни одна женщина в деревне не избежала встречи с ним, неистощимая мужская сила.
* * *
На пепелищах выросли новые хижины. Строили их быстро: замешивали глину с соломой и тростником, и вот уже готово довольно прочное жилище. Потом началась жатва – разбойники не тронули посевов, урожай был хороший, и это утешило крестьян. Только две девочки – Франсина и еще одна – не оправились после надругательства и, пролежав несколько дней в горячке, умерли.
Ходили слухи, что из Ниора власти выслали конный отряд в погоню за грабителями, которые, похоже, не были связаны с другими бандами и не имели настоящего вожака.
Как бы там ни было, но набег грабителей на земли баронов де Сансе мало что изменил в привычной жизни обитателей замка. Разве только старый барон еще чаще стал поносить злодеев, на чьей совести лежало убийство славного короля Генриха IV, да непокорных протестантов.
– Эти люди воплощают собой мятежный дух, губящий королевство. Было время, когда я осуждал монсеньора Ришелье за его жестокость, но теперь вижу – он был даже слишком мягок.
В тот день единственными слушателями старого барона, перед которыми он разглагольствовал, были Анжелика и Гонтран. Они переглянулись с видом сообщников. До чего же отстал от жизни их милый дедушка! Все внуки горячо любили своего деда, но редко разделяли его старомодные суждения.
Гонтран, которому почти сравнялось двенадцать, осмелился возразить:
– Дедушка, эти разбойники вовсе не гугеноты. Они католики, но они убежали из армии, потому что там голод. И еще среди них есть чужеземные наемники, которым, говорят, не платили денег, да крестьяне из разоренных войной деревень.
– В таком случае они не должны были приходить сюда. И все равно я никогда не поверю, что протестанты им не помогают. Да, в мое время солдатам платили мало, не спорю, но платили регулярно. Уж поверь мне, все эти беспорядки подогревают чужеземцы, может быть англичане или голландцы. Протестанты бунтуют, создают коалиции, тем более что Нантский эдикт слишком уж снисходителен к ним, он даровал им не только свободу вероисповедания, но еще и гражданские права.
– Дедушка, а что это такое – гражданские права, которые дали протестантам? – спросила вдруг Анжелика.
– Ты еще мала, внученька, и не поймешь, – ответил старый барон и, помолчав, добавил: – Гражданские права – это нечто такое, чего нельзя отнять у людей, не обесчестив себя.
– Значит, это не деньги, – заметила девочка.
– Совершенно верно, Анжелика. Ты не по возрасту сообразительна, – похвалил ее старый барон.
Но Анжелика считала, что этот вопрос требует уточнений.
– Выходит, если разбойники ограбят нас дочиста, у нас все-таки останутся наши гражданские права?
– Правильно, деточка, – ответил ей Гонтран.
Анжелика уловила в голосе брата иронию и подумала, не смеется ли он над нею.
Гонтран был молчаливый, замкнутый мальчик. Не имея ни домашнего наставника, ни возможности учиться в коллеже, он вынужден был довольствоваться теми жалкими крохами познаний, которыми делились с ним деревенский учитель и кюре.
Большую часть времени он проводил в одиночестве на чердаке, где растирал красный кошениль или месил разноцветную глину для своих странных композиций, которые он называл «картинами» или «живописью».
Хотя Гонтран рос таким же заброшенным ребенком, как и все дети барона де Сансе, он часто упрекал Анжелику в том, что она дикарка и не умеет вести себя, как подобает девочке из знатной семьи.
– А ты не так глупа, как кажешься, – добавил он ей тогда в виде комплимента.
Глава III
Беседуя с Анжеликой и Гонтраном, старый барон уже давно прислушивался, пытаясь понять, что происходит во дворе: оттуда доносилась какая-то перебранка, шум голосов смешивался с кудахтаньем вспугнутых кур. Затем кто-то протопал по подъемному мосту, крики стали еще громче, и ясно слышался голос Гильома. Дело было к вечеру, стояла великолепная осенняя погода, и обитатели замка разбрелись кто куда.
