Читаем без скачивания Каторжный завод - Франц Таурин

Мать не пустила Настёнку на улицу. Неровен час, еще стопчут на переполненной народом площади. Взобравшись с ногами на лавку, опираясь острыми локотками на широкую, отдающую свежим смоляным духом колоду подоконника, Настёнка смотрела в окно. Что творилось за спинами толпившихся людей, ей не было видно. Доносились только резкие выкрики и стоны да временами приглушенный ропот, пробегавший меж народа.

Но когда экзекуция кончилась и сквозь расступившуюся толпу почти волоком повели сеченых, Настёнка заглянула в лицо одному из них, которого вели под самыми их окнами. Лицо было перекошено от злобы и стыда, боли и обиды.

Настёнке стало страшно. Она забилась в свой угол, где за синей ситцевой занавеской стояла ее кроватка, и до вечера просидела там сумрачная и притихшая.

И только после ужина спросила отца:

— За что их секли, тятенька?

— В бегах поймали.

— А почему они убегали?

— От хорошей жизни не побежишь.

— И кто побежит, всех секут?

— Знамо дело, не помилуют.

— А если ты побежишь, и тебя, тятенька, сечь будут?

Отец усмехнулся и погладил ее по голове.

— Куда я от вас побегу…

…Убежать не убежал, а все равно оставил Настёнку по десятому году…

Матвей Скуратов по наследству был мастером при водяных колесах.

Не то дед, не то прадед его ходил в подручных самого Ивана Ползунова, и с той поры от отца к сыну передавались тайны сего мастерства.

Под наблюдением Матвея Скуратова возведена запруда на реке Долоновке, под его началом и в немалой степени его руками построены водоподводный ларь и водоналивное колесо.

Начальник строительства завода—корпуса горных инженеров полковник Бароцци де Эльс — отличал Матвея Скуратова среди прочих мастеров и не раз говаривал: «Если за работами наблюдение имеет сей Матвей, я могу спокойно идти пить свой кофе». Отец, посмеиваясь в усы, рассказывал дома о высоком доверии начальства. Когда же подпертая запрудой Долоновка заполнила приготовленное ложе и огромное — четырех сажен в диаметре — водяное колесо завертелось под напором воды, полковник всенародно пожал руку Матвею Скуратову. Это Настёнка видела своими глазами. И не только руку пожал, а выдал в награду годовой оклад жалованья — двадцать пять рублей серебром — и представил к утверждению в первый унтер–офицерскпй чин — горным урядником третьем! статьи.

Представление было удовлетворено генерал–губернатором Восточной Сибири, и Матвей Скуратов получил первую лычку на суконный погон.

Сам‑то он не очень этим прельстился, но хозяйка его, Аксинья Пантелеевна, была рада чрезмерно. По чипу урядника третьей статьи годовой оклад составлял сорок восемь рублей, то есть без двух целковых двое против прежнего.

После этого вскорости и домишко свой поставили. И место хорошее приказал господин полковник отвести Матвею Скуратову — на главной улице, почти насупротив заводской конторы.

Как перебрались из казармы в свой дом, мать повеселела и словно расцвела.

— Слава богу, довелось пожить в достатке и уважении. Дай бог здоровья заводскому начальнику!

— Мы‑то, Аксюша, в достатке, — сказал отец в ответ, — а глянешь вокруг, как люди живут, так и честной кусок в горло не идет.

— Что люди? —не соглашалась мать. —Меньше зелья пить надо да бродяжить. Ты, Матвей Корнеич (она с первого дня замужества так уважительно называла своего мужа), не чужими трудами живешь, а своими. И каждому дорога не заказана.

— Кому какая дорога, не сразу разглядишь, — заметил отец вполголоса.

Но мать последнее слово оставляла за собой:

— У кого глаза не застит, разглядит, а кто свои с утра зельем зальет — винить некого.

Отец не перечпл. Дома он был смирный и в спор без нужды не вступал.

Одевала мать Настёньку чпсто, и с нею охотно играли две девочки, что жили напротив, в небольшом флигеле, во дворе заводской конторы. Младшая была ровесница Настёнке, и мать девочек — чиновница Аргунова, — увидев однажды в руках у слободской девчонки книжку и, к удивлению своему, убедившись, что читает эта девчонка весьма бегло, сказала Аксинье Скуратовой, чтобы та посылала дочку к ним во флигель.

К Аргуновым ходил на дом учитель из заводской школы. Но сестры учились лениво. Чиновница решила попытать, не пойдет ли дело на лад, если у дочек перед глазами будет пример, достойный подражания.

Настёнка не только бегло читала. Она умела писать и знала таблицу умножения. Всему этому научил ее отец. Мать вначале косилась и недоуменно вздыхала: зачем девке грамота? Но потом привыкла, что каждый вечер отец час, а то и два уделяет дочери. А теперь, когда благодаря этой самой грамоте Настёнка стала вхожа в господский дом, окончательно уверилась в пользе просвещения.

— Дочка‑то наша к Аргуновым запросто ходит, как ровня, — похвалилась Аксинья мужу.

— И нп к чему, — возразил муж. — Вороне соколом не бывать.

— Зря, Матвей Корнеич, перечишь. Там худому ее не научат. К Аргуновым учитель каждый день ходит. Все лучше, чем со всякой голытьбой по огородам шастать.

— Против ученья кто же спорит. Только барская дружба коротка.

И опять отец оказался прав. Но ему уже не пришлось в том убедиться…

Как‑то раз на исходе осени — по утрам уже заморозки ударяли — не пришел отец к обеду. Отзвонили полдень в железный лист на рудном дворе. Мать накрыла на стол, вынула из печи чугунок со щами, а отец не шел. Никогда такого не случалось. Во всем, и в большом и в малом, соблюдал он порядок.

Мать хотела уж послать за ним Настёнку, когда в окно стукнул сосед, идущий с работы.

— Матвей велел сказать, недосуг ему отлучиться. Снесли бы ему харчи туда.

— Беги, Настёнка, — засуетилась мать, — сейчас я плесну щей в горшок… Да нет, разольешь еще, снесу сама.

— Я с тобой, маманя.

Быстренько, поторапливаясь, чтобы не остыли щи, спустились к запруде, вошли в тесовый сарай с широкими, как ворота, дверями, где с грохотом и скрипом крутилось водяное колесо.

Отец в грязной и мокрой одежде сидел в углу на толстой сосновой колоде.

— И что это ты, отец, от рук отбился?

— Не шуми, мать, торопная работа. Засветло кончить надо.

В сарае было сумрачно, и мать не сразу разглядела кровавую ссадину на скуле. А когда увидела, вскрикнула и едва не выронила узелок с едой.

— Что с тобой, Матвеюшко?

— Колесом малость царапнуло.

Мать с испугом оглянулась на грохочущее колесо.

— Господи! Как ты к нему прислонился?

— Не для забавы, мать, — усмехнулся отец, — по нужде. Вншь, срочный ремонт. Ослабла плица одна, того гляди оборветься. Заклинить надо.

Ужас, с которым мать смотрела на проклятое колесо, передался и Настёнке. К этому колесу близко подойти и то страшно, а тятеньке руками за него браться да чинить его.

— Остановить бы по делу надо, — пояснил отец, отвечая на немой вопрос матери. — Да нельзя, вншь. Печь без дутья заглохнет. Приказал начальник на ходу исправлять. А то плавку загубим.

— А человека!.. — ахнула мать и спохватилась: что проку от ее слов? К чему же зря человека за сердце брать?

— Вечером сюда принеси,? — спросила, принимая ил рук отца опорожненную посуду.

Отец покачал головой.

— Не надо. Засветло управиться должен. Ночью к нему не подступиться. При свете и то, дай бог… Ну, идите‑ка. Неча вам тут страху набираться.

Мать, не прекословя, взяла Настёнку за руку и пошла к двери. Настёнка все оглядывалась на отца, будто чуяла, что видит лицо ею в последний раз…

Еще не начало смеркаться, снова застучали в окно.

Часто и громко.

— Беда! Аксинья! Беги, там твово Матвея…

— Ой, господи! — в голос закричала мать и кинулась из избы. Настёнка за ней.

В сарае на полу, в том же углу, где днем, сидя на сосновом сутунке, хлебал он щи, осторожно придерживая рукой горячий глиняный горшок, — теперь лежал Матвей Скуратов, прямой и длинный, в мокрой, прилипшей к могучему телу одежде. Руки крестом сложены на груди. Лицо и кисти рук закрыты белой холстиной.

Всю жизнь был ои мастером при водяном колесе. При. водяном колесе и смерть застигла.

Люди расступились, пропуская вдову и сироту.

Мать рухнула как подкошенная, схватилась за скрещенные на груди большие жилистые в запекшихся ссадинах рукп, нрижалась к ним лицом и замерла в безмолвном плаче. Настёнка потянула за край холстинки, чтобы заглянуть в лицо, и задрожала: лицо было залито кровью.

— Ироды! Пронлятые ироды! Загубили! Загубили! — отчаянно закричала мать, вскочив на ноги. — Будьте вы прокляты, все начальники! Чтобы всем вам сгинуть не своей смертью!

Она схватила Настёнку на руки и опрометью бросилась прочь. Никто не посмел ее удержать.

I! только когда, добежав до края запруды, она кинулась вниз и, пробив молодой ледок, исчезла под водою, стоявшие безмолвно люди очнулись и ринулись вслед.