Впрочем, к тому времени люди уже не так цеплялись за старые предрассудки. Несмотря на высказываемые бдительными „тетушками“ и „дядюшками“ сомнения относительно целесообразности нарушения устоявшихся брачных традиций, а также невзирая на то, что порой Вильям срывался и показывал зубы, довольно скоро его признали весьма ценным довеском к нашему семейству. Он показал себя как блестящий конструктор и теоретик. За четыре года он внес ощутимый вклад во многие наши научные начинания, и все-таки положение довеска, которому уготована подчиненная роль, глубоко его уязвляло.
Мне исполнилось пятнадцать, когда Ро и Вильям поженились, и девятнадцать, когда он, сорвав с себя угодническую маску, попросил предоставить в его распоряжение Ледяную Впадину. Я никогда не понимал до конца, что их привлекает друг в друге и почему лунная принцесса польстилась на отпрыска отверженного обществом семейства. Но одно не вызывало сомнения: как бы Вильям ни испытывал на прочность чувства Ро, интерес ее к мужу только возрастал.
Где-то с час я помогал Ро готовиться к беседе, а потом мы пешком отправились к Ледяной Впадине. Я сознавал, что она абсолютно права. Наш долг, как Сандовалов, заключался в том, чтобы оберегать репутацию и историческое наследие С.О., а последнее, даже если следовать адвокатской логике, включало в себя и основателей нашего рода.
Другое дело, что попутно мы также брали на себя ответственность за четыреста восемь посторонних людей… Но, как отметила Ро, общество едва ли станет торговать отдельными индивидуумами. И конечно, никто не сочтет ее идею неудачной — ведь на Луну доставлен богатейший источник потенциальной информации. Для усталой старушки-Земли эти несколько сот препаратов стали ненужной обузой, они доставляли слишком много хлопот. Безымянные головы, не имеющие никаких прав, защищенные лишь собственными деньгами и пришедшей в упадок организацией, были без всякого статуса и почти вне закона.
Общество Сохранения Стартайм, по сути дела, ничего и никого не продавало. Готовясь к самоликвидации, данное общество передавало своих членов, движимое имущество и ответственность за них Сандовальской общине. Короче говоря, после стодесятилетнего существования, оно просто откинуло лапы. „Банкротство“ — устаревший термин, по-новому это называется „полное истощение средств и ресурсов“. Не так все плохо. Общество гарантировало своим соучредителям лишь шестьдесят один год нежной, любовной заботы. А после этого они могли снова угодить в тепло.
— Общества, учрежденные в 2020-х и в 2030-х годах, объявили, что через два-три года придут к полному истощению, — сказала Розалинда. — Только одно из них придержало свое мертвое мясо. У большинства его раскупили предприниматели, занимающиеся информатикой, и университеты.
— Кто-то рассчитывает получить с этого прибыль? — спросил я.
— Не задавай глупых вопросов, Мики! — Под этим она подразумевала мою неспособность преображать информацию в полезные знания. — Они — не просто покойники, они — огромнейшие библиотеки. Теоретически память их в полной сохранности, по крайней мере настолько, насколько болезнь и смерть позволяют ее сохранить. Существует вероятность пятипроцентного стирания. Мы можем использовать естественные языковые алгоритмы, чтобы проверить их и снизить уровень стирания до одного процента.
— Слишком много хлопот, — возразил я.
— Ерунда. С этой памятью можно работать. Твои воспоминания о собственном семнадцатилетии наверняка стерлись на пятьдесят процентов.
Я попытался припомнить свой семнадцатый день рождения, но мне так ничего и не пришло в голову.
— А что, разве на мое семнадцатилетие произошло что-то особенное?
— Ничего особенного, Мики.
— Кому нужна подобная информация? Она устарела, она чепуховая, доказать ее происхождение будет непросто… а ее достоверность — тем более.
Она смолкла и нахмурилась, явно расстроенная:
— Ты собираешься вставлять мне палки в колеса, да?
— Ро, я отвечаю за финансирование проекта. И вынужден задавать разные дурацкие вопросы. Насколько ценны будут для нас эти головы, даже в том случае, если мы извлечем из них информацию? И, — я приподнял руку, переходя к самому главному, — что, если для извлечения информации потребуется вторгнуться в их мозг? Мы не имеем права их расчленять — ты ведь связана контрактом.
— На прошлой неделе я звонила Кайлететам из Тампы, штат Флорида. Они говорят, что, если не вторгаться в мозг, вероятность восстановления нейроструктуры замороженных голов — примерно восемьдесят процентов. Без всяких наноинъекций. Для этого есть множество всяких уловок. Они смогут воздействовать на каждую, отдельно взятую молекулу каждой головы даже через контейнер.
Какими бы экзотичными ни выглядели проекты Ро, они всегда тщательно ею планировались. Я склонил голову набок и вскинул руки, сдаваясь.
— Ну что же, все это звучит захватывающе, — признал я. — Возможности…
— Возможности просто потрясающие, — закончила за меня Ро.
— Но кто станет покупать информацию исторического плана?
— Это самые светлые умы двадцатого столетия, — пояснила Ро. — Мы могли бы продавать акции тем, кто пожелает воспользоваться будущими достижениями.
— В том случае, если головы удастся вернуть к жизни. — Мы уже подходили к белой линии и большому керамическому люку, ведущему в Ледяную Впадину. Пока они не активизированы и неспособны что-либо создавать, — напомнил я.
— Неужели ты сомневаешься, что рано или поздно их оживят? Лет, может быть, через десять или через двадцать?
Я с сомнением покачал головой.
— Об оживлении заговорили уже сто лет назад. Но высокоразвитая нейрохирургия не справилась с этим делом. Можно сделать сложнейший прибор и заставить его блестеть словно алмаз, можно подогнать все тютелька в тютельку, но если ты не знаешь, как им пользоваться… Проходит год за годом, и никто не открывает глаз, чтобы встретить рассвет.
Ро дотронулась до кнопки на люке. На сей раз Вильям не пожалел своего драгоценного времени и откликнулся.
— Я — оптимистка, — сказала Ро, — и всегда ею была.
— Ро, ну почему ты приходишь именно тогда, когда я занят?! — раздался в переговорном устройстве голос Вильяма.
— Побойся Бога, Вильям! Я твоя жена, я уезжала на три месяца… Нисколько не возмутясь, она перешла на игриво-досадливый тон. Люк открылся, и снова в хлынувшем наружу потоке тепла мне почудился какой-то непонятный холодок.
— Головы очень древние, — сказал я, переступая через порог вслед за ней. — Их придется полностью переучивать. Их старческий мозг потерял гибкость… Но все это покажется цветочками, если вспомнить, что в настоящее время они просто мертвы.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
