Читаем без скачивания Кровь и честь - Андрей Ерпылев

Бежецкий высунул голову из провала и осторожно огляделся. Ночь и тишина, нарушаемая лишь стрекотом каких-то насекомых да далеким собачьим перебрехом. Наверняка где-то рядом был кишлак.

«Стоп, — подумал бывший пленник, вися на руках. — А остальные-то камеры я не проверил! Вдруг там кто-нибудь есть? Что-то там англичанин говорил?..»

Сказано — сделано.

Первый закуток оказался пустым, второй — тоже. Следующая за третьей — Сашиной — камера опять пустовала. Но стоило ему только заглянуть в пятую, как в неровном свете, падающем в дверной проем, он разглядел чьи-то ноги, спутанные веревкой…

3

Как водится сплошь и рядом, проблемы начались сразу же, как только приступили к исполнению задуманного.

Первым и главным препоном оказалось отсутствие в должном количестве веревок. Какой-то запас — горы все-таки — был, плюс ремни амуниции и разнообразный подсобный материал, до использования которого так охоч русский солдат, но на сооружение пятидесятиметровой двойной «сбруи» ушло больше четырех часов. Все это время специально оставленный в пещере боец надрывал глотку, безуспешно пытаясь докричаться до Максимова, предположительно лежащего внизу в беспомощном состоянии. В самое худшее верить не хотелось, и лейтенант приказал всем, желающим развивать данную тему, заткнуться или держать свои домыслы при себе. У него самого на душе скребли кошки, но даже думать о печальном исходе он себе запретил категорически. Первая потеря подчиненного и вот так — по глупости… Нет, пока не убедился в обратном, нужно считать бедолагу живым. «Трехсотый» по-любому лучше «двухсотого»…

Вторая сложность оказалась еще более досадной — зацепить «слепленную из того, что было» веревку непосредственно возле склона было просто не за что: на гладких, когда-то давным-давно проточенных водным потоком стенах не то что выступа подходящего не было — щели, чтобы вбить туда что-нибудь. Можно было, конечно, выстроить бойцов гуськом и велеть им держать «трос», будто играя в перетягивание каната, но… Геркулесов в его взводе не было и в помине, к тому же стоило кому-нибудь поскользнуться на покатом, гладком, как зеркало, полу… Нет, об этом тоже думать не стоило.

Не доверяя никому столь важного дела, лейтенант Бежецкий самолично придирчиво изучил все стены хода и нашел-таки расселину, в которую можно было всунуть запасной ствол к «Утесу»[5] — десятикилограммовую железяку, способную выдержать и больший вес, чем два человека не самой плотной комплекции. Беда была лишь в том, что трещина эта находилась чуть ли не в тридцати метрах от склона, и сооруженной с огромным трудом веревки в таком случае не хватило бы и на половину спуска…

Зверея на глазах, лейтенант велел распаковать и распустить на ремни брезентовую палатку, ставить которую на каменистом пятачке, занимаемом взводом, все равно было негде, да и незачем — дождей в этих сухих местах не было и не предвиделось, а ночи еще стояли достаточно теплые. Александр бы и не взял ее нипочем, если бы пришлось тащить лишний груз на себе, но забрасывали их сюда «вертушкой», так что он поступил в соответствии со старой пословицей про запас, ничего особенно страшного с человеком не делающий. И, как выяснилось, не зря: лучше уж потом отчитываться за порчу (а лучше уж сразу за утерю) казенного имущества, чем за пропавшего бойца.

За сооружением довеска к веревке взвод застала темнота, падающая в здешних широтах внезапно, почти без сумерек. Соваться в пещеру ночью было рискованно во всех отношениях — одному Богу известно, что там внизу, и лейтенант скрепя сердце отложил спасательную операцию до утра.

А утром его ждал такой сюрприз, которого он никак не ожидал…

Рядовой Максимов наконец выбрался на свет божий и огляделся.

Как он и предполагал, подземный ход пронзал всю гору насквозь и выходил прямехонько на заброшенный кишлак, набивший оскомину за время дежурства на заставе. До него отсюда было самое большее — пара километров.

«Так, — сориентировался Вадик. — Значит, наше „гнездо“ вон там… Ну, это ерунда: спущусь в долину — по склонам этим лазать — себе дороже, обойду пару-тройку километров, а там и наши…»

Определившись, он забросил на плечо ремень автомата и начал рискованный спуск по склону, то и дело обмирая, когда подошва скользила по «смазке» из песка и мелких камушков, предательски скрывающей голый камень. Несколько раз пришлось проехаться, где на животе, где — на пятой точке, но катастрофы не случилось — всякий раз удавалось зацепиться за что-нибудь и снова встать на ноги. Окончательно превратив штаны в малопристойное решето, боец добрался до середины пути, отделяющего его от вожделенной равнины, и уселся на гладком округлом валуне, нагретом солнцем, отдохнуть.

Солнце, почти поднявшееся в зенит, припекало, пот разъедал глаза, саднили сбитые в кровь колени и пальцы, очень хотелось пить. Но фляга с водой осталась наверху, и о питье оставалось лишь мечтать. Чтобы отвлечься от телесных мук, Вадик принялся разглядывать расстилающуюся перед ним мирную картину: тесно скучившиеся за высокими дувалами глинобитные домишки, то тут, то там перемежающиеся пыльной зеленью какой-то растительности, заброшенные, побуревшие от солнца поля неподалеку…

«Интересно, — подумал он. — Что они тут выращивали? Просо какое-нибудь, наверное… Вряд ли пшеницу. А деревья-то наверняка плодовые. Осень начинается, урожай созрел… Нарвать бы сейчас яблок каких-нибудь… А ведь тут и абрикосы должны расти, и вообще…»

Он вспомнил, как несколько лет назад гостил на Кубани, сколько съел там разных вкусностей, в изобилии произрастающих в бабушкином саду… Рот сразу наполнился слюной.

«А что мне мешает сделать крюк да зайти туда? Нарву фруктов — и дальше. Никто и не узнает. Главное — под ноги смотреть, чтобы на мину не напороться. Это дело тут запросто…»

Предвкушение пира вызвало такой прилив сил, что солдат тут же вскочил на ноги и продолжил спуск, как будто даже ставший менее предательским. А может быть, просто приноровился и стал делать меньше ошибок.

И все равно, ощутив под ногами относительно ровную твердь, он не поверил сам себе. Отсюда, снизу едва различимая выемка в скале, означающая горловину хода, казалась далекой, будто обратная сторона Луны.

«Эдак альпинистом станешь! — почесал стриженый затылок Вадик. — Будет что ребятам рассказать, когда домой вернусь!»

Он взял в руки автомат, передернул на всякий случай затвор и медленно, внимательно смотря под ноги, двинулся в сторону кишлака. Пока под ногами был щебень, реденько поросший жесткой травкой, не наступить на мину казалось несложно, но вот началось поле…

Максимов остановился перед высокими, выше пояса зарослями какого-то бурьяна, успевшего уже пожухнуть под яростными лучами солнца. До ближайших домов было рукой подать, но почему-то не хотелось идти вперед, сквозь сплошное море жестких стеблей, увенчанных круглыми головками. Так и виделось солдату, как под ногой, неосторожно поставленной на невидимую сквозь растительность землю, звонко щелкает спусковой механизм взрывателя, словно в замедленной съемке, взмывает вверх фонтаном земля и его — Вадика Максимова — окровавленное тело отбрасывает взрывной волной в сторону, на равнодушный камень…

Вадим потряс головой, чтобы отогнать жуткое видение, и вслушался. Только сейчас он понял, что его окружает негромкий, но несмолкаемый, накатывающийся мерными волнами шелест, похожий на тот, что производит сухой песок, сыплющийся на лист плотной бумаги.

«Что за ерунда такая?..»

Вадик протянул руку и сорвал, вернее, отломил от верхушки ближайшего сухого стебля круглую жесткую коробочку с похожим на корону венчиком. На заскорузлую ладонь выкатилась кучка черных круглых зернышек…

«Да это же мак! — не сразу опознал растение горожанин. — Точно, мак! Но сколько же его тут?..»

Слизывая с ладони маковые зернышки, вытрясаемые из новых и новых коробочек, он побрел вдоль кромки поля, надеясь найти если не тропинку, то хотя бы место, где растения стояли бы не так густо.

Сначала он не понял, что слышит человеческий голос, обернулся, вскинув автомат, и едва не расхохотался: по грудь в зарослях мака стоял черный, как цыганенок, мальчишка лет семи на вид и, сердито насупив густые брови, целился в него из огромного — ствол так и гулял в слабых ручонках — ружья.

— Убери пушку-то, вояка, — улыбнулся он. — Не ровен час…

Договорить он не успел: земля внезапно ушла у него из-под ног, что-то тяжелое, утробно рычащее, навалилось на грудь… Вадик попытался высвободить прижатый к телу автомат, но прямо перед глазами увидел страшные оскаленные клыки, и руки предательски ослабли…

— Свят, свят, свят!..

— Заткнись, Перепелица! — прорычал лейтенант. — Заткнись, мать твою!..