свое место, монахи поднимают руки ладонями вперед. Тот, кто посередине, – лысый, с аккуратно подстриженной белой бородой – жестом подзывает нас поближе. Он ждет, пока мы не соберемся полукругом, затем говорит, пока один человек переводит на английский, другой – на французский.
«Когда вы идете по Камино, – говорит он, – вы следуете по стопам тех, кто пришел и ушел. Они сидели там, где сидите вы. Они стояли там, где стоите вы. Помните о них, и однажды другие вспомнят о вас».
В комнате отдыха женщина, проштамповавшая credencial, заметила, что сегодняшняя группа была небольшой. Каждое утро новая группа отправлялась из Ронсесвальеса, в то время как другие начинали поход из разных городов вдоль Камино, некоторые шли даже из Франции или Голландии. Она рассказала нам о мосте в деревне под названием Пуэнте-ла-Рейна, где несколько паломнических маршрутов сходились в один.
Она сказала, что будут моменты, когда каждый из нас окажется в полном одиночестве, когда никого не будет рядом, но будут и моменты, когда нас будут окружать паломники и мы будем всего лишь одними из многих. По тому, как она улыбнулась, говоря это, можно было подумать, что это почти хорошо.
Монах долго молча смотрит на нас, словно выискивая кого-то знакомого. Женщина позади меня кашляет.
«Помолитесь за нас, когда доберетесь до Сантьяго», – наконец говорит он.
Монахи опускают руки, поворачиваются и отступают, свечи отбрасывают тени на стены. Когда часовня пустеет, я открываю свой дневник. В аэропорту Нью-Дели тетя сунула мне в руки маленькую записную книжку в кожаном переплете. «Это тебе, – сказала она, обнимая меня на прощание. – Не теряйся». Она смотрела, как я перелистываю пустые страницы, затем нежно погладила меня по щеке. Сидя в испанской часовне четырнадцатого века, готовясь последовать по стопам давно умерших паломников, я ловлю себя на том, что скучаю по ней.
Может быть, мне следовало ответить на ее вопросы. Он был ее единственным братом. Она имела право знать. Я записываю то, что сказал монах. Привычка, которую я выработал во время путешествий, – погружаться в себя, где бы ты ни был, потому что, возможно, ты никогда не вернешься. Один монах возвращается к алтарю и берет свечу. Он маленький, худощавый и очень старый. Скольких паломников, отправляющихся в Сантьяго, он наблюдал? На мгновение мы встречаемся взглядами, затем он шаркающей походкой направляется к боковому входу и закрывает за собой дверь. Я выхожу.
Вверху появляется несколько звезд, тусклых на темнеющем небе. Низкий туман покрывает холмы. Сейчас время ужина. Я присоединяюсь к Лоику за общим столом в переполненном и шумном ресторане. Грубые каменные стены, бочонки с вином за стойкой бара, свечи на столах, лампы дневного света на потолке и официантка, которая выглядит так, словно за свою жизнь обслужила слишком много паломников, подавая хлеб, салат и жареную форель.
Лоик председательствует за столом, смеется, громко жует, разговаривает с женщинами по-французски, смеша их. Он шутит с мужчинами и наполняет мой бокал при каждом удобном случае. К тому времени, как мы пьем кофе с пирогом на десерт, на столе уже целая куча пустых винных бутылок.
Если бы меня раньше попросили представить себе паломников, я бы представил их иначе. Группа молящихся в церкви – да. Торжественные и молчаливые – конечно. Но веселье и выпивка?.. Едва ли.
Наша группа заказывает еще по бокалу вина. Разговор становится более содержательным, люди делятся друг с другом тем, почему они оказались здесь. Я извиняюсь и оставляю позади шум, сигаретный дым и причины. Лужайка пустынна, а в монастыре тихо. Когда я наконец добираюсь до спальной комнаты, свет в ней выключен и кто-то громко храпит. Одна парочка сидит на полу и шепчется по-испански.
У открытого окна от холодного воздуха у меня немеет лицо. Холмы – словно темные глыбы. Я застегиваю свой флисовый пуловер. Безлунное ночное небо сверкает, и вскоре разум успокаивается.
Январская ночь в Нью-Йорке. Маленькая больничная палата Еврейского медицинского центра Лонг-Айленда. За окном снег – коричневый и грязный – громоздится на тротуарах. Внутри ни жарко, ни холодно. Больничная погода.
На кровати лежит тело того, кто когда-то был моим отцом. Рак оставил от него кости да обтягивающую их потемневшую коричневую кожу. Изо рта у отца выходит трубка, которая кольцами сворачивается и впивается в имитирующий его легкие аппарат, заставляющий его дышать. Его голова остается неподвижной, но глаза вращаются по кругу – бегающие, ищущие. Они рассматривают все: желтый потолок, пластиковый кувшин, наполовину наполненный мочой, белые простыни, дверь, ведущую в светлый коридор, по которому проходят медсестры в синих халатах, сына, который сидит рядом с ним. Они продолжают двигаться, искать, высматривать.
«Примитивная реакция мозга, – сказал невролог, подключая электроды к голове моего отца. – Это ничего не значит».
Провода тянутся от электродов к квадратной устаревшей машине с мигающими кнопками. Зеленые провода. Красные провода. Белые и желтые провода. Абсурдная рождественская елка.
И все же я видел эти глаза. Только глаза. Вращающиеся, порхающие, движущиеся, ищущие, бесконечно ищущие. Что они искали?
Я встал и посмотрел на него сверху вниз. Я мог бы убить его. Не в первый раз в моей жизни возникает эта мысль. Но теперь это было бы просто: заблокировать дверь, отключить аппарат искусственной вентиляции легких, накрыть ему лицо подушкой, прекратить его страдания.
День первый
Ярко-голубое небо, клубы облаков на западе. Воздух прохладен и пахнет свежескошенной травой. Позади меня раскинулись Пиренеи, их очертания четко вырисовываются в утреннем свете. Овцы пасутся на склоне.
На небольшом придорожном указателе нарисована желтая стрелка. Она ведет на грунтовую тропу, которая тянется рядом с дорогой на протяжении примерно пятидесяти ярдов, а затем сворачивает в лес. Вчера вечером, за ужином, Лоик рассказал о традиции желтых стрелок, отмечающих маршрут в Сантьяго, на камнях, деревьях, указателях, тротуарах. Пока ты следуешь за ними, ты знаешь, что находишься на Камино де Сантьяго.
Я делаю глубокий вдох, чувствую, как расширяется моя грудная клетка, и медленно выдыхаю. Начинания – это самые волнующие моменты. Они также и самые страшные. Итальянский турист, который сподвиг меня на это путешествие, рассказал мне свою любимую легенду – индийскую. В ночь перед тем, как Будда достиг просветления, на него напал Мара, бог смерти. Он наслал все, чем владел, – похоть, жадность, гнев, сомнение, страх во всех его проявлениях – на человека, медитирующего под деревом. Безуспешно.
Но даже после того как проиграл, он продолжал появляться на протяжении всей жизни Будды. Каждый раз Будда говорил:
