А вот если в карманах пусто, то непонятно, чем занять руки. Давным-давно бывали времена, когда весь мой капитал равнялся одной серебряной монетке, и я безрассудно тратил его двенадцатую часть только ради того, чтобы в кармане позвякивали полученные на сдачу медяки: с одиннадцатью пенсами чувствуешь себя гораздо богаче, чем с одним шиллингом. Будь я одним из тех заносчивых юношей без гроша за душой, над которыми мы, люди высшего сословия, так любим посмеяться, я бы разменял те пенни на два полпенса каждый.
О жизни без гроша в кармане я могу говорить со знанием дела: я был провинциальным актером. А если требуются дальнейшие доказательства, что маловероятно, могу добавить, что я также «сотрудничал с прессой». Я жил на пятнадцать шиллингов в неделю. Приходилось жить и на десять шиллингов в неделю, взяв в долг недостающие пять; а однажды я жил две недели на улице.
Стесненные обстоятельства позволяют совершить поразительные открытия в ведении домашнего хозяйства. Если хотите узнать истинную ценность денег, поживите на пятнадцать шиллингов в неделю и посмотрите, сколько вы сможете выделить на одежду и развлечения. Вы обнаружите, что стоит потратить время, дожидаясь самой мелкой сдачи; что лучше пройти милю пешком ради сэкономленного пенса; что кружка пива – это роскошь, доступная лишь изредка, а воротничок можно не менять четыре дня подряд.
Попробуйте такой образ жизни накануне свадьбы – это станет отличной подготовкой. Пусть ваш сын и наследник попытается пожить на пятнадцать шиллингов в неделю, прежде чем вы пошлете его в колледж, тогда он не будет ворчать, получая сто фунтов в год на карманные расходы. Некоторым такой опыт принес бы неизмеримую пользу. Время от времени встречаются столь хрупкие цветы жизни, что не могут пить кларет дешевле девяноста четырех фунтов за бутылку, а обычное жаркое из баранины вызывает у них не больше аппетита, чем кошатина. К чести человечества, эти бедняги в основном обретаются в ужасном и восхитительном обществе, известном только сочинительницам женских романов. Я никогда не слышал, как одно из подобных созданий обсуждает меню, но мне нестерпимо хочется вытащить его в любой обычный бар Ист-Энда и запихнуть ему в глотку шестипенсовый ужин – мясной пирог (четыре пенса), картошку (один пенс) и полпинты портера (один пенс). Воспоминания о таком ужине (а смесь ароматов пива, табака и жареной свинины обычно производит неотразимое впечатление) могут побудить это тепличное растение в дальнейшем пореже воротить нос от того, что ставят перед ним на стол. Кроме того, бывают еще и щедрые души – любимцы попрошаек, которые свободно разбрасываются мелочью, но никогда не думают о том, чтобы расплатиться с долгами. Тощий кошелек мог бы научить таких здоровому благоразумию. «Я всегда даю официанту шиллинг на чай. Вы же понимаете, меньше дать просто невозможно», – сказал мне юный правительственный чиновник, с которым мне как-то довелось обедать на Риджент-стрит. Я согласился, что совершенно невозможно дать вместо шиллинга одиннадцать пенсов с половиной, но про себя решил однажды заманить его в известную мне закусочную на Ковент-Гарден, где официант, дабы лучше исполнять свои обязанности, ходит в одной рубашке, причем к концу месяца рубашка эта уже далеко не первой свежести. Я знаком с этим официантом и уверен, что если мой друг даст ему больше пенни на чай, тот непременно захочет пожать ему руку в знак глубочайшего уважения.
О стесненных обстоятельствах написано много забавного, но в действительности в них нет ничего смешного. Совсем не смешно торговаться за каждый пенс. Не смешно, когда окружающие считают вас скупым и прижимистым. Не смешно ходить в поношенной одежде и стыдиться своего адреса. Нет, в бедности нет ничего забавного – для самих бедняков. Для чувствительных душ это ад на земле; не один храбрец, готовый совершить подвиги Геракла, сломался под тяжестью этих мелких невзгод.
Невзгоды сами по себе не так уж тяжки, и если бы дело было только в них, то что за беда! Разве переживал Робинзон Крузо из-за заплаты на штанах? Я не припомню, он вообще-то носил штаны или ходил в таком виде, в каком его изображают в пантомимах? Если даже его ботинки прохудились насквозь – что из того? Не суть важно, если его зонтик был не из шелка, лишь бы дождь не пропускал! Робинзон Крузо не огорчался своим потрепанным видом, ведь вокруг не было друзей, которые посмеялись бы над ним.
Бедность сама по себе пустяк; беда в том, что окружающие знают о твоем тощем кошельке. Вовсе не холод заставляет человека без пальто ускорять шаг; рассказывая вам, что считает теплую одежду вредной для здоровья и не пользуется зонтиком из принципа, он краснеет не только от стыда за ложь (которой, как он знает, все равно никто не поверит). Легко сказать, что бедность – не порок. Будь она пороком, ее бы не стыдились. Нет, бедность – это промах, и наказывается соответственно. Все вокруг презирают бедняка: к нему относятся с равным презрением христианин и аристократ, политик и лакей, и никакие нравоучения, переписанные школярами в заляпанные кляксами тетради, не способны внушить уважение к этому парии. Общество встречает по одежке, и тот, кто гуляет по Пиккадилли под ручку с самым отъявленным мошенником в Лондоне (при условии, что тот прилично одет), прокрадется в темный проулок, если нужно перекинуться парой слов с джентльменом в потрепанном сюртуке. И джентльмен в потрепанном сюртуке об этом знает, причем лучше всех остальных, – и готов сделать любой крюк, лишь бы не столкнуться с приятелями. Тем, кто знавал его в лучшие времена, нет нужды отводить взгляд: их бывший знакомец гораздо больше их опасается этой случайной встречи и больше всего на свете боится предложения помощи. Он желает только одного – быть преданным забвению, и, к счастью, его желание, как правило, сбывается.
К пустому карману люди привыкают точно так же, как и ко всему остальному, благодаря помощи замечательного гомеопата по имени Время. Разница между закаленным борцом и новичком видна невооруженным глазом: один давно привык перебиваться и терпеть лишения, а другой изо всех сил пытается скрыть нужду и непрестанно дрожит при мысли, что его положение станет известно. Разница между ними становится особенно заметна, когда они закладывают часы. Как сказал поэт, «истинная непринужденность в посещении ломбарда дается практикой, а не случайностью». Первый входит к «дядюшке» с таким невозмутимым видом, словно пришел к портному, пожалуй, даже более хладнокровно. Его обслуживают вежливо и незамедлительно, к величайшему негодованию дамы в соседней кабинке, которая тем не менее саркастически замечает, что может и подождать, «если это постоянный клиент». Причем сделка проводится так учтиво и деловито, что можно подумать, будто речь идет о покупке на крупную сумму под три процента. Зато первый визит в ломбард заканчивается для новичка катастрофой: по сравнению с ним юнец, впервые в жизни задающий тот самый вопрос, предстает воплощением уверенности в себе. Дебютант ходит вокруг лавки кругами, привлекая внимание всех бродяг в округе и вызывая подозрения у местного стража порядка. В конце концов, внимательно изучив витрину, дабы очевидцы решили, что целью посещения является покупка безделушки вроде бриллиантового браслета, он открывает дверь и вваливается внутрь с видом жулика из высшего общества. Он говорит едва слышно, так что приходится повторять. Когда в его путаном рассказе о некоем «друге» наконец упоминается слово «взаймы», ему немедля предлагают пройти через двор направо, в первую дверь за углом. Уверенный, что за ним пристально наблюдает население всего квартала, он выходит на улицу с пылающими щеками, от которых можно прикурить сигарету. Добравшись до нужного места, он забывает собственное имя и адрес и вообще не в состоянии связать два слова. Заданный суровым тоном вопрос о том, как «это» попало в его руки, заставляет беднягу заикаться и противоречить самому себе – еще немного, и он признался бы, что украл эту вещицу пять минут назад. В результате ему сообщают, что с такими, как он, здесь никаких дел иметь не желают и лучше бы ему удалиться отсюда побыстрее. Именно так он и поступает, приходя в себя в другом конце города и не имея ни малейшего понятия, как он там очутился.
