Лишь благодаря Господу Богу и мистеру Стерту они добрались до Лондона. Сквозь вьюги и метели они пересекли континент, так как мистер Стерт как свои пять пальцев знал все дороги. Конечно, предпринимать такое путешествие в январе, самом неподходящем для передвижения месяце, было просто смешно, но терпение Эдуарда достигло предела. Он больше не мог мириться с обществом барона, собственными долгами и безразличием отца. Вассеро и майор Вилетт помогли ему снарядиться в путь. Организовали свежих лошадей в этом трактире, ночлег и пищу.
Долгая тряска в почтовом экипаже была, возможно, наиболее тягостной частью путешествия. Но вот он и достиг Лондона. Наконец-то дома!..
Под именем майора Армстронга принц остановился в отеле «Неро» на Джеймс-стрит. Распорядился, чтобы утром его не беспокоили, а сам, не тратя времени, предался отдыху. У него уже имелся четкий план. Он намеревался попросить помощи и совета у своего брата принца Уэльского Георга. Однако, зная, какой праздный образ жизни тот ведет, решил не наведываться в Карлтон-Хаус до полудня. Но, несмотря на мягкость пуховой перины и заботливо прогретые горничной простыни, сон не шел к нему. Вспоминая о том, что в Женеве у него осталось долгов на двадцать тысяч фунтов, Эдуард лишь тяжко вздыхал. Оплатит ли отец его долги, назначит ли ему какое-нибудь более подобающее содержание?
Но не только финансовое положение беспокоило юношу. Он ждал еще и должного признания. Эдуард больше не хотел быть бесправным мальчишкой, вечно пребывающим в страхе перед отцом и наставником. Его брат Фредерик стал герцогом Йоркским в двадцать один год, а ему сейчас уже пошел двадцать третий. Откуда такое неравное отношение?
Как явиться к отцу со всем этим? Он снова и снова придумывал, с чего начнет, чтобы тут же отказаться от очередного варианта и приняться за следующий, пока, наконец, усталый и изможденный, не решил посоветоваться с Георгом, и с такими мыслями погрузился в беспокойный сон. Но даже во сне ему виделся рассерженный, грубый, требовательный отец.
К тому времени, когда Эдуард собрался выйти из дому, чтобы отправиться к брату, сквозь обычный январский туман проглянуло солнышко. Немного воспрянув духом, он решил не брать экипаж, а пройтись пешком по лондонским улицам.
Войдя в устланную пышными коврами приемную Карлтон-Хаус, он не без зависти рассматривал новую роскошную мебель и картины, подобранные с безукоризненным вкусом. Глядя на это великолепие, Эдуард не удержался от того, чтобы дать себе мысленно клятву: когда-нибудь, возможно, даже очень скоро, у него тоже будут свои апартаменты, которые обязательно превзойдут по роскоши и вкусу богато убранные хоромы брата.
Ему вдруг стало интересно, живет ли брат один или вместе с миссис Фитцхерберт? С этой дамой Эдуард лично еще не встречался и все, что знал о ней, почерпнул из сплетен женевских салонов. Женат ли Георг на ней? Впрочем, это и не имело значения — закон о бракосочетаниях королевской семьи не признавал таких браков. Зато в обществе ходили упорные слухи, будто его брат, обожающий свою даму сердца, успевшую за это время дважды стать вдовой, ходил у нее чуть ли не в рабах.
Взрыв шумного удивления прозвучал за спинами лакеев, когда сам Георг вышел к нему навстречу.
— Боже всемилостивый, Эдуард!.. Что ты здесь делаешь?!
Но уже через мгновение Георг, а следом за ним и Фредерик по очереди заключили его в объятия.
— Проходи, садись. Что будешь: бренди или мадеру? — Брат протянул ему полный стакан бренди.
— Э-э… нет, Георг, я не пью крепкое так рано. Лучше мадеру…
— Ты по-прежнему примерный мальчик? — Георг вновь шумно расхохотался и, передав стакан Фредерику, наполнил свой. — А теперь расскажи-ка нам скорее, как ты здесь оказался и зачем.
— Да. Зачем? — с трудом сдерживая любопытство, протянул Фредерик, как обычно томно растягивая слова. — Ты что, удрал от своей дамы? Мы тут наслышаны о твоих грешках… Она, наверное, потребовала компенсации, и ты приехал просить помощи у папы?..
— Если так, дорогой братец, то ты будешь разочарован…
Легковесный тон братьев задел Эдуарда, но он сдержал раздражение, так как нуждался в их помощи и совете.
— Ничего подобного… Мои отношения с дамами всегда были безукоризненными.
Георг обнял за плечи Фредерика. Оба они больше не находили сил сдерживать озорное любопытство.
— А как насчет французской актрисочки? Нам все про нее известно…
Эдуард понял, что таиться бесполезно.
— Так вы знаете?..
— Дорогой братец, это известно всему Лондону, включая его величество, нашего дражайшего отца. Да брось ты свою таинственность! Если тебе нужен совет по части женщин, то лучших знатоков тебе не найти…
— Нет, я хотел посоветоваться не насчет женщин. — Раздражение Эдуарда росло. — Я приехал сюда тайком от отца и от своего наставника в Женеве… искать справедливости. Отец выделяет барону Вангенхайму шесть тысяч фунтов стерлингов в год на наше совместное содержание. Но как вы думаете, сколько денег барон выдает мне? Полторы гинеи в неделю! А вы сколько тратите в неделю?
Теперь, изливая свои горести и обиды перед братьями, в которых нашел внимательных слушателей, Эдуард не мог удержаться и рассказал им все о неумеренной алчности барона, о том, что тот перехватывал письма принца, а король решил, будто причиной было сыновнее неуважение.
Вынужденные пока молчать, Георг и Фредерик слушали спокойно, но, когда Эдуард, поведав свою историю до конца, остановился перевести дыхание, Георг в порыве искренности воскликнул:
— Черт возьми, да разве можно допустить, чтобы с тобою так обращались! Нет, мы сегодня же все вместе поедем к его величеству!..
— Если он захочет видеть нас, — коротко заметил Фредерик.
— Но как же так? — возразил было Эдуард. — Его собственные сыновья…
— Ты забываешь, дорогой братец, что имеешь дело с сумасшедшим…
— Но не настолько же он повредился рассудком, чтобы не иметь возможности встретиться со мной?
— Не настолько? Вот погоди, сам увидишь, в кого он превратился. Обрюзгший замусоленный неряха, который не вылезает из грязного старого халата и не подпускает к себе цирюльника, чтобы тот привел ему в порядок волосы и бороду…
— Да, только пускает слюни перед нашими сестрами. Вечно плачется да гладит их по голове. Смотреть противно!
Эдуард смотрел на них в глубочайшем изумлении. Ему было неприятно слушать, как два его старших брата, которые всегда считались любимцами родителей, говорили сейчас о своем нездоровом отце в таком пренебрежительном тоне.
А Георг, сердито повысив голос, продолжал сетовать:
