Ведьмак вздохнул.
За столом делалось все веселее. Компания Лютика пела песенки, причем такие, что у Анники, дочки войта Кальдемейна, кровь бросилась в лицо. Дракон Виллентретенмерт, крепко захмелевший, обнимал еще более хмельного допплера Тельико и внушал ему, что превращаться в князя Агловаля с целью занять его место на ложе сирены Шъееназ было бы бестактно и не по-товарищески.
Рыжие дочки Фрейксенета из кожи вон лезли, чтобы понравиться королевским послам, а королевские послы всеми силами старались произвести впечатление на дриад, что в сумме создало настоящий пандемониум. Ярпен Зигрин, шмыгая курносым носом, втолковывал Хиреадану, что в детстве хотел быть эльфом. Мышовур орал, что правительство не удержится, a Агловаль, что как раз наоборот. Никто не знал, о каком правительстве речь. Хервиг рассказывал Гардении Бибервельт об огромном карпе, которого он поймал на леску из одного-единственного конского волоса. Хоббитка сонно кивала головой, время от времени прикрикивая на мужа, чтобы перестал лакать.
По галереям носились пророки и дрессировщица крокодилов, тщетно пытаясь найти гнома Шуттенбаха. Фрейя, очевидно устав от хлипких мужчин, пила строго с медиумом женского пола, причем обе хранили полное значения и достоинства молчание.
Геральт обошел стол, чокаясь, подставляя спину для поздравительных хлопков и щеки для поздравительных поцелуев. Наконец он приблизился к месту, где к покинутому Цири Галахаду подсел Лютик. Галахад, вперившись в кубок поэта, что-то рассказывал, а поэт щурил глаза и притворялся заинтересованным. Геральт приостановился за ними.
– Сел я тогда в ту лодку, – говорил Галахад, – и отплыл в туман, хотя признаюсь вам, господин Лютик, что сердце замирало во мне от ужаса… И сознаюсь вам, что тогда усомнился. Подумал, что настал мой конец, сгину неминуемо в той мгле непроглядной… И тут взошло солнце, заблестело на воде как… как золото… И увидел я пред очами моими… Авалон. Ибо это же Авалон, правда?
– Нет, – отвечал Лютик, наливая. – Это Швеммланд, в переводе «Болото». Пей, Галахад.
– А замок… Это ведь замок Монсальват?
– Ни под каким видом. Это Розрог. Я никогда не слыхал, сынок, о замке Монсальват. А если я о чем-то не слышал, значит, ничего такого не существует. За здоровье молодых, сынок!
– За здоровье, господин Лютик. Но ведь тот король… Разве он не Король-Рыбак?
– Хервиг-то? Факт, любит порыбачить. Раньше любил охоту, но с тех пор как его охромили в битве под Ортом, верхом ездить не может. Только не называй его Королем-Рыбаком, Галахад, во-первых, потому что очень глупо звучит, а во-вторых, потому что Хервигу может быть неприятно.
Галахад долго молчал, поигрывая полупустым кубком. Наконец тяжело вздохнул, огляделся.
– Вы были правы, – прошептал он. – Это только легенда. Сказка. Фантазия. Короче говоря – вранье. Вместо Авалона обычное Болото. И неоткуда взять надежды…
– Да ну, – поэт ткнул его локтем в бок, – не впадай в уныние, сынок. Откуда эта паршивая меланхолия? Ты на свадьбе, веселись, пей, пой. Ты молод, вся жизнь впереди.
– Жизнь, – повторил рыцарь в раздумье. – Как так, господин Лютик? Что начинается, что кончается?
Лютик глянул на него быстро и внимательно.
– Не знаю, – сказал он. – Но если я чего не знаю, то никто не знает. Вывод – ничто никогда не кончается и ничто не начинается.
– Не понимаю.
– И не должен.
Галахад снова подумал, морща лоб.
– А Грааль? – спросил он наконец. – Что с Граалем?
– Что такое Грааль?
– То, чего ищут, – Галахад поднял на поэта оттаявшие глаза. – Самое главное. То, без чего жизнь перестает иметь смысл. То, без чего она неполна, незаконченна, несовершенна.
Поэта выпятил губы и посмотрел на рыцаря своим знаменитым взглядом, в котором высокомерие смешивалась с веселым доброжелательством.
– Ты целый вечер, – сказал он, – просидел рядом со своим Граалем, недоумок.
XIV
Около полуночи, когда гости уже стали вполне самодостаточны, а Геральт и Йеннифэр, освобожденные от требований церемониала, смогли спокойно посмотреть друг другу в глаза, двери с грохотом отворились и в залу вступил разбойник Виссинг, известный всем под прозвищем Цап-Царап. Цап-Царап имел около двух метров росту, бороду до пояса и нос, формой и цветом напоминающий редиску. На одном плече разбойник нес свою знаменитую палицу Былинку, а на другом – огромный мешок.
Геральт и Йеннифэр знали Цап-Царапа с давних пор. Ни одному из них не пришло, однако, в голову его пригласить. Тут явно поработал Лютик.
– Здравствуй, Виссинг, – сказала с улыбкой чародейка. – Мило, что ты о нас вспомнил. Будь как дома.
Разбойник изысканно поклонился, опираясь на Былинку.
– Много лет радости и кучу детей, – провозгласил он громко. – Вот чего желаю вам, дорогие. Сто лет и счастья, да что я болтаю, двести, курва, двести! Ах, как я рад, Геральт, и вы, госпожа Йеннифэр. Я всегда верил, что вы поженитесь, хоть вы вечно ссорились и грызлись что твои, с позволенья сказать, собаки. Ах, курва, что я несу…
– Здравствуй, здравствуй, Виссинг, – сказал ведьмак, наливая вина в самый большой кубок, какой нашелся поблизости. – Выпей за наше здоровье. Откуда прибыл? Ходили слухи, что ты сидишь в темнице.
– Вышел, – Цап-Царап выпил залпом, вздохнул глубоко. – Вышел под этот, как бишь его, курва, залог. А тут, мои дорогие, для вас подарок. Держите.
– Что это? – пробормотал Геральт, глядя на большой мешок, в котором что-то шевелилось.
– По дороге поймал, – сказал Цап-Царап. – В цветнике надыбал, там, где стоит та голая баба каменная. Знаешь, та, которую голуби обосрали…
– Что в мешке?
– А, такой, как бы это сказать, бес. Поймал его для вас, в подарок. У вас тут зверинец есть? Нет? Так набейте из него чучело и повесьте в сенях, пусть гости дивятся. Хитрая скотина, доложу я вам, этот бес. Брешет, что его зовут Шуттенбах.
