Нахмурившись, Розамунда задумалась. Сестра Юстасия продолжила:
– Сдается мне, сам Господь привел твоего отца сюда, чтобы помешать обряду пострига. Если бы твой отец опоздал хотя бы на день, ты бы стала монахиней.
– Да, – неуверенно пробормотала Розамунда. – Но почему Господь желает моего замужества? Ведь, будучи монахиней, я могла бы сделать столько добрых дел!
– Возможно, он имеет для тебя более важное предназначение в качестве жены.
– Может быть, – пробормотала Розамунда, но по ее тону было ясно, что ей трудно представить подобную возможность.
Вздохнув про себя, Юстасия поторопила девушку вернуться в небольшую келью, где та жила с самого детства. Усадив ее на жесткую постель, Юстасия стала искать платье, которое сшила Розамунда для пострига. Ничего не найдя, она спросила:
– А где твое белое платье?
Розамунда рассеянно взглянула на нее:
– Белое платье? А, сестра Маргарет предложила повесить его, чтобы оно не помялось.
Кивнув, Юетасия повернулась к двери.
– Жди здесь. Я сейчас вернусь.
Розамунда посмотрела на дверь, закрывшуюся за ее подругой и наставницей, и со вздохом откинулась на кровать. Она с трудом понимала происходящее. Еще этим утром все в ее жизни было определено, ее путь был ясен. Сейчас же события развивались так стремительно, что перевернули ее жизнь, и она не была уверена, что хочет следовать этим новым путем, Однако выбора у нее, судя по всему, не было. Решение отца было окончательным.
Итак, она выйдет замуж за человека, которого никогда раньше не встречала, на которого лишь мельком взглянула, когда отец представлял их друг другу. Она бы рассмотрела его повнимательнее, но внезапно застеснялась. Это состояние было новым для нее. Но ведь за всю свою жизнь Розамунда очень редко бывала в обществе мужчин. Единственными мужчинами, которых она знала, были ее отец, его слуга и постоянный компаньон епископ Шрусбери, а также отец Абернотт, священник, служивший воскресную мессу в аббатстве. В остальные дни недели мессу служила мать-настоятельница.
Несколько лет назад она была знакома с мальчиком-грумом, но он недолго проработал на конюшне – неделю, не больше. Однажды он прижал ее в углу стойла и коснулся губами ее губ. Опешив, Розамунда сначала даже не оттолкнула его. Когда удивление прошло, любопытство и первые намеки на сладостную дрожь удержали ее от возражений. К своему великому стыду, она даже не остановила его, когда он накрыл рукой ее грудь.
Розамунда подумывала остановить его, потому что знала: все, что кажется таким интересным, непременно греховно. Все забавное, по словам сестер, было грехом. Но она не могла сказать, остановила ли бы его, потому что их застала сестра Юстасия. Только что она была в горячих объятиях мальчика, а через мгновение его уже оттащили и драли за уши. Потом Юстасия отчитывала Розамунду, говоря, что никогда нельзя позволять мужчине целовать себя или дотрагиваться до себя, потому что это грех. Губы созданы для того, чтобы говорить, а грудь для молока – вот и все. В тот же день аббатиса отослала мальчика прочь.
– Она явно не обрадовалась, узнав о предстоящей свадьбе, – пробормотал Роберт.
Поерзав на скамье, куда их усадили монахини, Эрик отвел взгляд от еды, которую не мог проглотить, хотя та выглядела очень аппетитно, и посмотрел на своего друга.
– Да, – мрачно согласился он.
– Возможно, это просто от неожиданности.
Эрик, совершенно не убежденный в этом, фыркнул.
– Она очень красива.
Эрик снова фыркнул. Эта новость его тоже не обрадовала, и Роберт вздохнул:
– Ты ведь не опасаешься, что она будет неверна? Эта девушка была воспитана в монастыре, дружище. Она просто не могла научиться лжи и изменам, которыми так славятся женщины, выросшие при дворе.
Эрик немного помолчал, поерзал и наконец спросил:
– Ты помнишь мою кузину Клотильду?
– Клотильду? – Роберт подумал минуту и рассмеялся: – А, да. Девушка, которой мать запрещала сладости, чтобы она не потолстела и не потеряла зубы до замужества.
Эрик поморщился:
– Ни одна сладость не коснулась ее губ до свадьбы, но на брачном пиру перед ней стоял огромный поднос со сладким.
–Да. – Роберт снова рассмеялся, вспоминая ту свадьбу. – Ей очень понравились сладости, когда она попробовала их. Насколько я помню, она уничтожила почти все содержимое подноса в одиночку.
– Они ей до сих пор нравятся. И возможно, потому, что ей так долго запрещали их. За два года со времени своей свадьбы она страшно растолстела. И при последнем подсчете у нее стало еще на три зуба меньше.
Роберт поморщился:
– Только не говори мне, что боишься того же: что твоя жена станет толстой и беззубой. Эрик закатил глаза и вздохнул:
– Скажи, чего недостает в монастыре?
– Ну, я понимаю, что здесь свои строгости, но уверен, что временами им позволяют сладости или…
– Да забудь ты эти чертовы сладости! – рявкнул Эрик. – Мужчины! В монастыре нет мужчин.
– Ну да, но в этом же и сама суть их существования и… О! – На лице Роберта появилось выражение тревоги, и он покачал головой. – Кажется, я понял. Ты боишься, что твоей жене, лишенной общества мужчин все эти годы, может слишком понравиться это общество.
Эрик что-то пробормотал себе под нос и отвернулся, возмущенный такой несообразительностью Роберта. Ведь не всегда же он был таким тупым.
– Эрик, дружище, поведение Делии не должно влиять на твои взгляды. Она была воспитана дядей, лордом Стратхэмом, самым скандальным распутником страны.
– Но моя мать получила иное воспитание.
– Да, – вздохнул Роберт.
– Она была воспитана в крайней строгости.
–Да, но…
– И она не смогла сдержать своей страсти. Роберт покачал головой.
– Вижу, тебя нелегко убедить, но все не так уж плохо. Если ты боишься, что она слишком полюбит общество мужчин, тебе просто нужно держать ее подальше от королевского двора. Пусть остается за городом, где она может встретить лишь крестьян и арендаторов. Она, конечно, достаточно вос-питанна, чтобы не иметь дела с одним из них! – Роберт ободряюще хлопнул друга по спине.
– Да уж! Король, конечно, будет очень рад больше никогда не видеть своей дочери, – пробормотал Эрик.
Роберт нахмурился:
– Ах да. Он, вероятно, время от времени будет требовать ее присутствия при дворе.
– Более чем вероятно, – сухо согласился Эрик.
– Он, похоже, очень любит ее. – Роберт еще больше нахмурился при мысли об этом. – Это может стать проблемой, да? Господи! Иметь короля в качестве тестя! – ужаснулся он, когда наконец осознал все значение происходящего. – Если ты не сделаешь ее счастливой, он может приказать четвертовать тебя. Надо же попасть в такую переделку!
