Легко себе представить, как широко раскрылась пасть Геринга, когда он перешел к дальнейшей теме своего доклада — о советских оккупированных областях:
«А теперь о России. Не может быть никаких сомнений в том, что почва там плодородная. Я должен высказать большую признательность за то, что в южных районах — я пока что видел лишь южные районы — удалось несмотря на огромные трудности, провести с помощью армии сев… Эта страна со сметаной, яблоками и белым хлебом сможет прокормить нас. Пастбища Дона сделают остальное. Но, дорогой генерал, никогда больше не рассказывайте фюреру, что вы маршируете по степи, когда вы лезете в сметану…»
Чем дальше говорит Геринг о богатствах советской земли, тем больше растет его аппетит. Тут выясняется, что он великий любитель икры.
«Я надеюсь, что скоро у нас будут коптильни, или, в худшем случае, мы их откроем и сможем пропустить через них в большом количестве неслыханное рыбное богатство Азовского и Каспийского морей. Генерал Вагнер, икру мы поделим пополам: половина армии, а половина фатерлянду, конечно, как только мы туда придем».
Конечно, не пришли. И никто за это не может иметь претензий к Герингу…
Еще короткая цитата, которая показывает дискуссионные приемы «человека Возрождения». На этом же совете попросил слова один из его подчиненных, комиссар «Остланда» Лозе. Он жалуется на рост партизанского движения и требует у Геринга военных подкреплений.
«Геринг. Вы же получаете батальоны?
Лозе. Несколько батальонов для территории побольше Германии.
Геринг. Я подарю вам Буцефала. И тогда вы будете напевать хорошенькую песню: «Мы помчимся в Остланд…»
Комиссар жалуется также на отсутствие рабочей силы, которую из-под носа забирает у него «рейхсминистр» Заукель.
«Лозе. Я не могу спасти урожай и содержать в порядке хозяйство. Мне нужны люди для работы. В Эстонии так сложились обстоятельства, что много тысяч дворов не имеют уже мужской рабочей силы.
Геринг. Дорогой Лозе, мы знакомы уже давно, вы большой лгун…»
Под конец совещания Геринг ставит точку над «и».
«Геринг…Господа, я должен заявить следующее. У меня чрезвычайно много работы, и я несу большую ответственность. У меня нет времени читать письма и записки, в которых вы сообщаете, что не можете выполнить того, чего я от вас требую. У меня хватает времени только на то, чтобы на основании кратких сообщений Бекка изредка узнавать, выполняются ли мои требования. Если они не будут выполняться, в таком случае мы должны будем встретиться с вами в другом месте…»
И — встретились. Только не так,;как хотелось Герингу, и не там.
1946
Иоахим фон
Иоахим фон Риббентроп. В роли подсудимого он чувствует себя скверно, за несколько месяцев постарел на десять лет. Гораздо лучше он чувствовал себя в роли министра, хотя об этом периоде своей жизни Риббентроп говорит теперь совсем неохотно.
На процессе выплыли пикантные подробности этого периода.
Когда Риббентроп впервые сел в министерское кресло на Вильгельмштрассе, он был для нацистского деятеля человеком очень «жалким»: винное предприятие и скромный домик — вот все, чем мог в то время похвалиться Иоахим фон.
На протяжении двух (буквально двух) лет он сумел догнать остальных своих коллег по кабинету. За это время у него появилось шесть имений. Первое из них насчитывало «лишь» тысячу семьсот пятнадцать гектаров пахотной земли и леса (Риббентроп — страстный охотник). Второе — не меньше — возле Аахена, два других — в Словакии.
Очень «романтична» история приобретения Риббентропом последнего из шести его имений — живописного замка в Тироле. Рейхсминистр влюбился в этот замок до такой степени, что не давал покоя хозяину усадьбы графу фон Ритену. Но тот не проявлял ни малейшего желания расставаться с родовым имением. Неосторожный фон Ритен, он не знал, что этим подписывает себе смертный приговор.
Вскоре терпению Риббентропа пришел конец. При первом удобном случае он рассказал Гитлеру, об упрямом австрийском аристократе, который так откровенно демонстрирует свое презрение к министру «третьей империи». Да, это было возмутительно. Гитлер почувствовал себя оскорбленным не меньше, чем Риббентроп. Мотивы, которыми руководствовался в этом деле Рибентроп, нисколько не волновали фюрера. Земные блага существовали прежде всего для его клевретов. Он знал цену этим благам: они самых отъявленных жуликов делают неподкупными, на их золотой цепи даже тигры становятся дворняжками.
Гитлер снимает трубку и вызывает Геринга.
— Будет сделано! Будет сделано, мой фюрер… — тихо, спокойно отвечает Геринг.
— Он тоже успел разжиреть на моих хлебах…
…Геринг умел в таких случаях сдерживать свое слово.
На следующий день к графу явились гестаповцы и показали ему приказ об аресте. Он начинался словами: «По приказу фюрера…». Теми же самыми словами ответил родственникам графа Геринг, когда они пытались спасти узника.
Иоахим фон Риббентроп стал полновластным хозяином конфискованного замка. Возражений юридического характера не было и не могло быть: за несколько месяцев своего пребывания в концентрационном лагере фон Ритен превратился в тень. И однажды эту тень настигла милостивая пуля эсэсовца.
Сегодня об этих деталях из житья-бытья Риббентропа-министра Риббентроп-подсудимый не только говорит неохотно. Он их просто… «не помнит»… Не помнит он ни случая с фон Ритеном, ни о такой же, точно такой же истории с работнике своего министерства Лютером, который имел неосторожность поссориться со своим шефом.
— Меня не было при этом, и я не помню… — вот стереотипный ответ Риббентропа-подсудимого, когда его спрашивают о не совсем приятных для него вещах. Он называет даже причину этой исключительной в истории медицины слабости памяти — бром. В последние годы карьеры Риббентропа нервы его были так напряжены,
так напряжены, что он вынужден был принимать бром. В таких больших, неимоверно больших дозах…
На этом заканчиваются жалобы фон Риббентропа. Оказывается, на службе у Гитлера он потерял не только память, но и собственную индивидуальность. Об этом заявляет на суде предусмотрительный свидетель Риббентропа, его личный секретарь, Маргарита Бланк: «Господин фон Риббентроп подчинял свои мысли мыслям фюрера. Мысли Гитлера были его мыслями…»
Короче говоря, не министр, а автомат. Забыл только Риббентроп, да и забыли его свидетели, что, если автомат делает какую-нибудь пакость, его тоже… ломают.
Риббентроп и в своей камере, и в зале заседаний с большим увлечением читает рассказы Гофмана. Может быть, поэтому он так свободно чувствует себя в роли игрушки-автомата. Он так глубоко вошел в эту роль, что, когда вспоминает о Гитлере, его бас становится еще более бархатным, а в глазах появляются слезы, выдающие его растроганность. Он и сам способен поверить в сверх-естественную силу фюрера, если бы это могло хоть немного уменьшить тяжесть его ответственности за все содеянное. Но эти тонны, тонны обвинительного материала! Они ломают, уничтожают, сметают так старательно продуманное, взвешенное и выученное на память построение защиты.
Пока Риббентроп отвечает на вопросы своего адвоката, все, кажется, идет у них как полагается. Совсем неожиданный у тщедушного Риббентропа бас гудит равномерно и плавно, переливаясь лирическими полутонами. Плывут, словно заученная декламация, фразы, гладенькие, подстриженные, начищенные до блеска; даже не зная как следует правил пунктуации, вы чувствуете, где точка, где запятая и где тире. У вас порою впечатление, что это не суд, а конференц-зал на Вильгельмштрас-се, и что гер рейхсминистр проводит как раз пресс-конференцию, и эластичная речь породистого дипломата заверяет слушателей в исключительном миролюбии нацистского правительства.
Картина меняется — и очень меняется, — когда место защитника занимает обвинитель. Тогда рейхсминистр на наших глазах превращается в хитроумного школьника, у которого учитель во время экзаменов забрал из-под носа шпаргалку. Сначала школьник смущается, цедит слова скупо, аптечными дозами, ссылается на болезнь, а потом с горя стремглав бросается в болото словоблудия.
Язык дипломатии многословен, но не каждое слово дипломата является истиной, сказал на процессе Риббентроп.
Обвинитель, к которому были адресованы эти слова, укоризненно покачал головой:
— Разве в дипломатических переговорах нельзя сказать хотя бы долю правды?
Иоахим фон Риббентроп сидит насупившись. Его мозг лихорадочно работает, ища в закоулках памяти случая, когда бы он, Риббентроп-дипломат, сказал правду. Тщетно — такого случая не было. Риббентроп нервным движением поправляет галстук, поднимает глаза и рисует ими в воздухе большой эллипсовый круг.
