не раз наблюдать, как расстилается белое полотно, по форме напоминающее человеческую кожу, – символ злого духа мангыса. В древние времена для подобных обрядов использовали настоящую человеческую кожу. Подобные атрибуты теперь остались только в Лхасе, и даже сам богдо-гэгэн вынужден использовать в ритуальных целях лишь имитацию. Как считали свидетели убийства, безграничная сила духа, проявленная молодым воином-казахом перед лицом жуткой смерти, выдавала в нем великого батора, который наверняка связан с черным демоническим началом мира и является мангысом. А это значит, что его кожа как нельзя лучше подходила для богослужений.
В 1914 году Джа-лама решает объединить все монастыри Кобдоского округа и облагает дербетских князей тяжелыми налогами. Против него открыто выступают триста лам Улангома, одного из самых крупных монастырей Халхи. Чтобы избежать смуты и кровопролития, богдо-гэгэн вызывает Джа-ламу для беседы в Ургу, но тот не повинуется и никуда не едет. Вышедшего из-под контроля бунтаря по просьбе хутухты и по указу императора Николая Второго в феврале того же года берут под арест и отправляют в Томск. В томской тюрьме узник проводит год, после чего его ссылают в Якутию. Разумеется, богдо-гэгэн лишает Джа-ламу всех титулов и конфискует имущество. Из Якутии арестанта вскоре переводят в Астрахань, где он продолжает отбывать наказание до 1918 года. Освободила Амурсана Санаева Октябрьская революция, и он опять объявляется в Монголии. Узнав об этом, богдо-гэгэн незамедлительно выпустил указ о его аресте, что вынудило Джа-ламу со своими сторонниками покинуть Халху и разбить лагерь в самом сердце пустыни Гоби, рядом с оазисом Шар-Хулсны у источника Баян-Булак. Джа-лама возвел там крепость, которую назвал Дамбиджалцаны байшин, то есть «Дом Дамбиджалцана». С этих пор разбойничьи отряды Джа-ламы не оставляют в покое караваны, идущие путями вдоль юго-западных границ Монголии, а китайские войска обходят стороной гибельные пески Гоби, где безраздельно властвует легендарный Догшин…
– Когда русский консул в Кобдо попросил меня посетить с визитом Джа-ламу, я не пришел в восторг. Несмотря на то что в тринадцатом году тот был в зените славы и под защитой богдо-гэгэна, никто не был застрахован от его жестоких причуд, – продолжил Бурдуков. – Представьте же, Кирилл Иванович, мое состояние, когда на ужине у консула мне в попутчики опять объявился Роман Федорович фон Унгерн. Я, разумеется, пожалел о том, что несколькими днями раньше по пути в Кобдо не устоял перед его интересом к Джа-ламе и рассказал ту же историю, что и вам, только значительно более подробно, времени ведь у нас было достаточно.
– Ну вы все же могли отказаться, – ответил я на сомнения Бурдукова.
Однако из его поведения, реплик и поступков я понял, что отказаться он был не способен. Мягкий и опасливый, Бурдуков в своей купеческой жизни наверняка с помощью дипломатии и обширных контактов мог создавать немалые капиталы, но при давлении, напоре извне и в ситуации стресса становился беспомощным и робким.
– Да-да, конечно, я мог отказаться. – Бурдуков в темноте сменил позу, завалившись набок, – наверное, готовился отойти ко сну.
– И что же, ваша поездка к Джа-ламе состоялась? – Мне не терпелось узнать продолжение, под действием гашиша неожиданно появилось ощущение голода, спать мне не хотелось вовсе.
– Поездка состоялась через неделю, – нехотя, как мне показалось, ответил Бурдуков. – Консул предоставил нам лошадей, проводника, снабдил письмами и подарками, а также дал мне важное поручение, о котором я не могу вам рассказать. Еще затемно мы покинули крепостные стены города и двинулись в Дэчинравжалин. Дорога шла на запад, потом южными отрогами гор вдоль озера… мы выехали в долину… и прибыли на место. Обошлось без особых происшествий, кроме, пожалуй, того, что на протяжении всех пяти дней на ночных стоянках ухал филин, я абсолютно уверен в том, что он преследовал нас. Это очень меня пугало.
Дэчинравжалин
Монастырский комплекс раскинулся вдоль поселения Кырен. Прибыв туда поздно ночью, мы выяснили, что Джа-ламы тут нет. Он находился в это время в Мундарге. Новый монастырь только начали строить у подножия священной горы Алтан-Мундарга. Было сообщено, что завтра утром Джа-лама должен прибыть в Дэчинравжалин, и нам с бароном ничего не оставалось, как расседлать коней и устроиться на ночлег в большой юрте, которая в отсутствие хозяина служила по совместительству гостевой. С дороги мы порядком устали и потому, наскоро перекусив вяленой бараниной и густым чаем с молоком, сразу же легли спать. Некоторое время я еще отчетливо слышал уханье филина; глаза мои слипались от усталости. Казалось, что я не заснул, а лишь на миг закрыл глаза. Открыв их, увидел мягкий свет, который не слепил, но был ярким и теплым. Этот свет приподнял меня и стал уносить ввысь со все нарастающей скоростью. Совсем скоро свечение появилось со всех сторон, и было уже решительно непонятно, где верх, а где низ. Ощущалось блаженное спокойствие, и никакой тревоги во мне не было. Постепенно из света стал проявляться лик. Именно лик, а не лицо. Это был прекрасный светлый образ, юное чело с закрытыми глазами и блаженной улыбкой. Лик казался живым, но я понял, что это лишь образ, который колышется в мягком свете. В какой-то миг мне стало ясно, что лик этот изображен на огромном знамени белого цвета. Само знамя было соткано из того же мягкого и уютного света и простиралось во все стороны. А потом все начало драматически меняться. Свет медленно потускнел. На знамени появились бледно-алые пятна, которые все быстрее разрастались, поглощая белый свет и окрашивая окружающее пространство в кровавые тона. Лик на знамени вдруг открыл глаза. Это были глаза страшные, черные и бездонные, жадные глаза хищного зверя. Улыбка из смиренной стала свирепой, рот превратился в зубастую пасть чудовища, и я почувствовал жар пламени, которое охватило все вокруг. Вдруг я понял, что с огромной скоростью лечу вниз, и меня обуял ужас. Сердце сжалось так, что мне стало больно, и я, вскрикнув, зажмурился, ожидая страшной развязки…
Дверь юрты была распахнута, фон Унгерна внутри не оказалось. Снаружи доносились голоса многочисленных людей, шум утренней суеты. Я приходил в себя, понимая, что спал. Сердце еще громко колотилось в груди, но дыхание понемногу выравнивалось. Выйдя из юрты, я увидел множество монахов с мотками разноцветных флагов. Все готовились к Майдари-хуралу, который должен был пройти послезавтра, во время полнолуния пятнадцатого числа второго лунного летнего месяца. Я с трудом натянул обувь, ноги отекли после долгой дороги, и их пришлось впихивать в сапоги с ощущениями неприятными и болезненными. Запахи, которые разносились по воздуху, говорили о том,
