Вспышка вновь осветила небо, и он сразу вспомнил о полосе света, виденной им после захода солнца. Может ли этот свет быть тот же происхождения? Нет, этот свет извивался и змеился, а тот был прямым, как стрела.
Дождь перестал быть для него приятным: ему стало холодно и не хотелось думать о том, что он видел накануне вечером. Он повернулся и быстро вошел в дом.
Утром сны медленно выпустили его из своих объятий, как и каждый день в его жизни. Мать была уже на ногах и разводила очаг. Она ничего не сказала, но даже повернутая к нему спина выражала неодобрение. Дотронувшись до лица, он обнаружил, что подбородок его густо зарос щетиной: ему давно бы стоило о нем позаботиться. Он наполнил сосуд водой и покрошил копалксотл, сухой корень мыльного дерева. Потом, взяв сосуд и нож, прошел за дом, где его встретили первые лучи солнца. Тучи разошлись, день обещал быть ясным. Он густо намылил лицо и нашел на уступе камня лужицу, в которой ясно виднелось его отражение. Это помогало при бритье.
Решив, что его щеки достаточно гладкие, он провел по ним ладонями и снова наклонился над лужицей, проверяя, не оставил ли он небритым какой-нибудь кусочек. Лицо, глядевшее на нем из воды, показалось ему почти незнакомым, так он изменился за последние несколько лет. Подбородок его стал широким и квадратным и отличался от подбородка его отца, про которого все люди говорили, что он был хрупкого сложения. Даже теперь, когда он находился один, губы его были твердо сжаты, и рот казался таким же твердым, как линия, проведенная на песке. Опыт многих лет молчания. Даже серые глаза под густыми темными бровями таили, казалось, скрытое выражение. Белокурые волосы, подстриженные ровной линией, падали на плечи и обрамляли высокий лоб. Мальчик, которого он хорошо знал, ушел, уступив место мужчине, которого он не знал. Что означали странные события прошлого, мучившие его, и еще более странные события настоящего? Почему он не мог жить в мире, подобно остальным?
Он осознал чьи-то шаги за своей спиной, и его изображение в воде шевельнулось. Куаухтемок, вождь его клана, строгий, неулыбающийся.
– Я пришел поговорить с тобой о твоей свадьбе, – сказал он.
Встав рядом с вождем, Чимал обнаружил, что он на несколько дюймов выше его – им давно уже не приходилось стоять рядом. Что бы он ни сказал, все казалось неверным, поэтому он промолчал. Куаухтемок сощурился на солнечный свет и потер подбородок мозолистыми от работы пальцами.
– Мы должны держать клан в единении. Такова, – он понизил голос, – воля Омейокана. Есть девушка Малиньчи, она в нужном возрасте, и ты в нужном возрасте. Вы поженитесь вскоре после праздника урожая. Ты знаешь девушку?
– Конечно, я ее знаю. Поэтому я и не хочу на ней жениться.
Куаухтемок был удивлен. У него не только расширились глаза, но он даже тронул щеку в жесте, который означал «я удивлен».
– Твое желание не имеет значения. Тебя учили повиновению. Никакая другая девушка не подходит, так сказала сваха.
– Я не хочу жениться ни на этой девушке, ни на какой другой. Не теперь. Я не хочу сейчас жениться...
– Ты был очень странным, когда был мальчиком, и жрецы знали об этом, и они побили тебя. Тебе это пошло на пользу, и я думал, что с тобой все будет хорошо. Теперь же ты говоришь так, как говорил, когда был маленьким. Если ты не сделаешь того, что я тебе велю, тогда... – он заколебался, выбирая решение, – мне придется сказать жрецам.
Перед глазами Чимала внезапно возникло видение черного ножа на белой голове Попоки. Если жрецы решат, что им завладел бог, они пожелают освободить его от этой ноши. Да, так оно и будет, понял он с внезапной ясностью. Лишь два пути открыты перед ним, большего выбора никогда не было. Он может сделать то, что делали другие, или же он может умереть. Выбор в его руках.
– Я женюсь на девушке, – сказал он и повернулся, чтобы набрать ночной земли и отнести ее в поле.
5
К то-то передал чашку с окти, и Чимал уткнулся в нее лицом, вдыхая кислый, сильный запах, прежде чем начал пить. Он один сидел на новой травяной подстилке, но со всех сторон был окружен шумными членами клана его и Малиньчи. Они болтали, даже кричали, чтобы их было слышно, в то время как молодые девушки разносили кувшины с окти. Все они размещались на песчаной территории, сейчас чисто выметенной, которая находилась в центре деревни. Она была довольно большой, но едва вмещала их всех. Чимал обернулся и увидел свою мать. Она улыбнулась, а он уже и не помнил, когда в последний раз видел ее улыбающейся. Он отвернулся так быстро, что окти выплеснулось на его тилмантл, новую белую свадебную одежду, специально сотканную для этом случая. Он стряхнул плотную жидкость, но остановился – его прервал усиливающийся шум толпы.
– Она идет, – прошептал кто-то, и все обернулись и стали смотреть в одну сторону. Чимал уставился в свою опустевшую теперь чашку. Он не поднял головы и тогда, когда гости зашевелились, давая место свахе. Старая хенщина согнулась под тяжестью невесты. Но она всю свою жизнь таскала подобную ношу – такова была ее обязанность. Она остановилась у края циновки и бережно опустила на нее Малиньчи. На Малиньчи тоже была новая белая одежда, а ее лунообразное лицо было натерто ореховым маслом, чтобы кожа блестела и была более привлекательной. Движениями, напоминающими возню ищущей удобную позу собаки, она устроилась на корточках и обратила взгляд круглых глаз к Куаухтемку, который встал и выразительным жестом развел в стороны руки. Как вождь клана жениха, он имел право говорить первым. Он откашлялся и сплюнул на песок.
– Мы собрались здесь сегодня, чтобы завязать важные для кланов узы. Вы помните, что, когда Ийтухуак умер во время голодного времени, тогда не взошел маис. Он оставил жену по имени Квиах, и она здесь среди нас, и сына по имени Чимал, и он тоже здесь на циновке...
Чимал не слушал. Он бывал на других свадьбах, и эта ничем от них не отличалась. Вожди кланов скажут длинные речи, которые вгонят всех в сон, а потом сваха произнесет длинную речь, и другие, побуждаемыe случаем, тоже произнесут длинные речи. Многие гости будут дремать, много будет выпито окти, и наконец почти на заходе солнца на их плащах завяжут узлы, означающие союз на всю жизнь. И даже тогда будет произнесено много речей. И лишь перед самым наступлением темноты церемония закончится, и невеста отправится домой со своей семьей. У Малиньчи тоже не было отца, он умер год назад от укуса гремучей змеи, но у нее были дяди и братья. Они возьмут ее с собой, и многие из них будут спать с ней этой ночью. Поскольку она из их клана, будет только справедливым, что они спасают Чимала от духов, угрожающих браку, принимая на себя возможные проклятия. Лишь на следующую ночь она должна была войти в его дом.
Он знал обо всем этом, и это его не беспокоило. Хотя он знал, что молод, в это мгновение ему показалось, что дни его почти сочтены. Он видел свое будущее и остаток своей жизни почти так же ясно, как видел бы их, если бы уже прожил эту жизнь – ведь она ничем не будет отличаться от жизни сидящих рядом с ним. Малиньчи будет два раза в день делать ему лепешки и каждый год приносить по ребенку. Он будет растить маис, жать маис, и каждый день будет похож на другие дни, а потом постареет и скоро после этого умрет.
Вот как все должно быть. Он протянул руку за новой порцией окти и поднес к губам наполненную чашку. Вот как все должно быть. Ничего другого нет, ни о чем другом он думать не может. Когда его разум попытается уйти от правильных мыслей, он должен будет быстро возвратить его на место и больше пить из своей чашки. Он будет молчать и освобождать свой разум от мыслей. Над песком пронеслась тень и на мгновение накрыла их своей пеленой – огромная птица опустилась на землю перед ближайшим домом. Она была в пыли и песке и, подобно старой женщине, отряхивающей платье, зашевелила крыльями, поводила ими туда-сюда. Вначале она посмотрела на него одним холодным глазом, потом другим. Глаза ее были круглыми, как у Малиньчи, и такими же пустыми. Клюв ее был злобно изогнут и запятнан так же, как и перья.
Было поздно, хищник давно уже улетел. Здесь было все слишком живым, и он устремился к своему безопасно-мертвому мясу. Долгая церемония подошла наконец-то к концу. Вожди обоих кланов торжественно выступили вперед, положили руки на белый тилмантл и приготовились связать узлами свадебные плащи. Чимал, мигая, смотрел на грубые руки, нащупывающие край ткани, и им вдруг овладела дикая ярость. Она была тот же рода, что и испытанная им ранее у источника, но только сильнее. Существовал лишь один выход, и он был очень прост, и он обязан был пойти этим путем, и никакой другой был для него невозможен.
Он вскочил на ноги и рывком высвободил плащ.
– Нет, я этого не сделаю! – крикнул он огрубевшим от выпитом им окти голосом. – Я не женюсь ни на ней, ни на ком другом. Вы не можете меня заставить!
