Читаем без скачивания Страсти по четырем девочкам - Юрий Яковлев

И Анна, поверив улыбке маски, ответила, танцуя:

Ах, музыка и смех воображенье дразнят.Мне кажется, сейчас придет веселый праздник!

Пьеро и Арлекин кружились в танце. Они не понимали, что этот танец был для Анны боем, который она давала безысходности заточения, а красота этого танца была красотой, спасающей мир.

Сколько раз в минуты отчаянья Анна разыгрывала в убежище спектакли, чтобы удержаться, не поддаться отчаянию. Выстоять! Это был ее подпольный Театр, Театр для самой себя. Сейчас на сцене этого Театра появился еще один персонаж — Праздник. Он, видимо, знал тайну убежища, поднялся на чердак, отворил дверь и предстал перед Анной в образе седого благообразного старичка в черном сюртуке, с котелком на голове. Острая бородка была вызывающе поднята, как бы прокладывала ему путь. В руках он держал хрупкую скрипочку и смычок.

Я — веселый праздник Пурим.Посидим, побалагурим.На столе такая штукаФаршированная щука.Как ледок хрустит маца.Ламца-дрица-аца-ца!Я — старинный праздник Пурим,Прохожу сквозь стены тюрем.Я — частица мироздания.Я — улыбка состраданья,Я — дающий отдых слезам,День, прожитый под наркозом.Хейби, Анна, встретим Пурим,И лукаво глаз прищурим.

Старичок артистично положил скрипку на плечо, взмахнул прутиком смычка, словно подстегнул невидимых лошадей, и заиграл. Он играл в полную силу, не боясь, что с улицы услышат фашистские патрули. Играл как в мирное время. Анна и два ее кавалера — Пьеро и Арлекин — кружились в танце и, казалось, в самих масках произошли некоторые перемены: Арлекин улыбался шире, а Пьеро хмурился меньше. Вот какими они стали, "артисты драмкружка, освистанные школой".

А я отчетливо понял — в этот миг красота оказалась сильнее войны. Маленькая победа! Она вытеснила мрачные думы о том, что в любое мгновенье сюда могут нагрянуть фашисты. Страдание затихло, как затихает боль. Музыка заполняла чердак. Смычок взлетал и опускался, едва касаясь струн, словно они обжигали. Дети кружились в танце. Маски стали карнавальными масками…

И вдруг в такт мелодии послышались далекие удары — шаги. Маленький праздник — островок мира среди большой войны — насторожился, стал затихать, сворачиваться. Исчезли улыбки. Только маска Арлекина продолжала механически улыбаться. Шаги приближались. Смычок в руке старичка повис в воздухе, танцующие остановились, не завершив па. Теперь шаги звучали как удары молота, как шаги каменного командора, спешившего наказать Дон Жуана. Но когда дверь от удара ноги распахнулась, вошел не командор, а слово, материализовавшееся в краснорожего громилу с железным голосом. В мистерии и такое возможно. Слово — "фашист".

Я здесь. Я явился. Вот он.Стучусь я в дверь и в окно.Ферботен! Ферботен! Ферботен!Значит за-пре-ще-но!Ферботен — больным лечиться,Здоровым — ходить в кино.Еврейским детям учитьсяФерботен — запрещено!Ферботен смотреть на небоЛюдям низших сортов.Вкус молока и хлебаНе для еврейских ртов.Добытое кровью, потомОтнято, отменено.Жить евреям ферботен,За-пре-ще-но.

Он повернулся и, высоко поднимая ногу в блестящем сапоге, ушел прочь, растворился во мраке. И долго еще в воздухе дрожало эхо этого проклятого слова, принявшего образ человека. Человека ли?

Да, это был призрак, а призраки, как известно, не причиняют зла. Но праздник погиб. Музыка умолкла и не оживала. А старичок со скрипочкой развел руками — что я могу поделать!

— Как хорошо мне жилось в вашей мистерии, — сказал он грустным голосом, — но теперь жизнь человека как снежинка: дохнут погорячей — и растает. Прощайте, люди!

Он повернулся и, сутулясь, пошел прочь. И когда он повернулся спиной, на его черном сюртуке мы увидели желтую шестиконечную звезду и слово "юде", что означает "еврей".

— "Боже, утоли печаль мою", — одними губами произнесла Анна, и ее слова прозвучали как молитва. Это были слова из Библии. И вдруг, подумав совершенно о другом, она сказала: — У меня был товарищ, его в школе звали "Защитник лягушек". Он всем доказывал, что лягушки очень полезные, очень красивые существа, и защищал их. Как жаль, что защитники лягушек не могут защитить людей.

— Говорят, есть лягушки величиной с кошку, — невпопад сказал Арлекин, и остренькая на язык Анна, блеснув глазками, спросила:

— А величиной с человека бывают?

Лягушки отвлекли моих друзей от тяжелых дум, и Анна, кажется, забылась. Но в это время на лестнице снова послышались шаги. На этот рез легкие, крадущиеся.

Анна вздрогнула:

— Слышите?

— Анна, если придут фашисты, мы задержим их, а ты спасайся. Ты можешь вылезти на крышу через слуховое окно… — предложил Арлекин.

А у Пьеро было на уме совсем другое:

— Анна, почему фашисты хотят тебя схватить? Ты взрывала мосты? Ты расклеивала по городу листовки? Ты стреляла в них?

Анна покачала головой.

— Что они от тебя хотят? — допытывается Пьеро. — Почему они все время рядом с тобой, не отступаются от тебя даже ночью? Ты в чем-нибудь виновата перед ними? В чем твоя вина?

Анна как-то странно посмотрела на нас, в этот миг глаза ее были большими и темными, словно она испытывала боль.

— Моя вина в том, что я еврейка, — одними губами произнесла она.

— Какая же это вина, если ты родилась такой? — спросил Пьеро.

— Ну и что, что еврейка, — заволновался Арлекин. — Какая разница? Я русский, Пьеро — армянин. Не все ли равно?

— Фашистам не все равно, — глаза Анны не отрывались от двери: шаги приближались. — Есть люди, которые считают, что если сосед несчастен, то сами они от этого будут счастливее. Если один народ несчастен, другой сразу заживет лучше.

— Так надо объяснить им! — воскликнул Арлекин. — Они чего-то не понимают!

— Их не убедишь. Они возвышаются, унижая других. Но это им только кажется, что они возвышаются. Они падают в бездну и вслед им летят человеческие проклятья.

— Идем с нами отсюда! — решительно предложил Пьеро.

— Мы спасем тебя! — поддержал товарища Арлекин.

— Я не могу, — сказала Анна, — я уйду, а как же Петер?

— Петер? Кто это Петер? Он тоже скрывается в убежище? — сразу столько вопросов задал Анне Арлекин.

— Мы возьмем с собой Петера… если он хороший парень.

— А как же папа и мама, и сестра… и товарищи по беде… Нас так мало и так много. Разве вы можете всех спасти?

— Всех мы, наверное, не сможем, — согласился Пьеро.

— Я не могу оставить их. Это будет предательством.

Шаги приближались. И наконец замерли у самой двери.

Все в убежище затаили дыхание.

— Значит, нас выследили… фашистские ищейки, — тихо произнесла Анна… — Вылезайте в окно, на крышу. Спрячьтесь на чердаке соседнего дома. Скорее!

— Мы никуда не уйдем, — был ответ.

Я не понял, кто из моих спутников ответил Анне, но каждый из них мог так ответить. Дверь медленно отворилась.

Вместо фашистов на пороге стояла улыбающаяся девочка. Она обвела всех взглядом, а увидев смешную маску Арлекина, даже прыснула в кулак.

— У вас здесь маскарад? — спросила она. — Как забавно!

— Кто ты? — сухо спросила Анна.

— Ну вот! — девочка скривила рот. — Ты меня прекрасно знаешь и не узнаешь. Может быть, у тебя в целом свете нет подруги ближе меня.

— Анна, это действительно твоя подруга? И ты не узнаешь ее? Смешно, воскликнул Арлекин.

— Не вижу ничего смешного, — заговорил Пьеро. — Или у Анны что-то с памятью. Или это никакая не подруга.

— Я ее никогда в жизни не видела, — растерянно сказала Анна.

Теперь все выжидающе смотрели на незнакомую девочку.

— Эх ты! — девочка с укором взглянула на Анну. — Я — Кити.

— Кити?!

Она подошла к гостье и положила ей руку на плечо.

— Я представляла тебя совсем другой. Но как ты узнала меня? Ведь прежней Анны нет. Перед тобой стоит совсем другая Анна. За это время я прожила целую жизнь. Повзрослела.

— Но мы же видимся с тобой каждый день, — воскликнула Кити.

— Да, да, я забыла. Я все чаще думаю, что мне лучше умереть.

— Ты мне об этом ничего не говорила. А как же Петер? — спросила Кити.

— Петер, — прошептала Анна, и глаза ее загорелись. Она вся преобразилась. — Петер… Наверное, надо сжаться и терпеть… перестрадать… дождаться, когда кончится война. Шпетер, как говорят немцы. Шпетер… Потом.

Есть немецкое слово "шпетер",Что означает "позже".Есть прекрасное имя Петер,И нет ничего дороже.И я говорю тебе, Петер:— Шпетер, шпетер, шпетер.Устали с тобой мы от этого слова.Часы на стене, как шаги часового.Луна за окном, как солдатская каска,А в окнах зашторенных черная краска.И я говорю тебе Петер:— Шпетер, шпетер, шпетер!Когда же затихнут шаги часовогоИ время на нас заработает снова,И каждому сердцу сердца отзовутся,И губы в улыбке опять расплывутся.Забудем с тобою мы, Петер,Чужое, немецкое "шпетер"Забудем немецкое "шпетер"И ругань солдат "доннер веттер!".

— Анна! Но это неправда, — воскликнула Кити. — Я прекрасно знаю, что ты не хочешь ждать, ты просто не умеешь ждать. Никаких "шпетер". Я помню твои слова, — продолжала Кити и, как по написанному, произнесла: "Сегодня утром я заметила, что Петер смотрит на меня как-то по-другому".