– Дай дарагой сиденье, пасижу у входа, пагляжу из твоей юрты на синию степь. Карымсак зло сверкнул глазами, но ничего не ответив, подал специально изготовленное для «деда» сиденье. Углядев на башне Мишку и двух своих «карасей», Сан Саныч лениво изрек:
– Слушай МОЮ команду: смотреть в оба, хавальник не разевать! Хотел добавить еще что-то, но лишь зевнул, показывая кулак.
На всем судне, особенно ближе к носу царило всеобщее оживление. Сдержано переговаривались матросы, покрикивали старшины. Скользя по палубе, нервно вышагивал старпом. Явно ожидая нагоняя от кавторага – командира корабля.
Стрельбы не совсем удались. Из 4‑х выпущенных торпед две прошли мимо цели, оказавшись неизвестно где. Правда одну из них уже нашел и поднял на борт, вместе двумя попавшими в цель, сторожевой корабль, сопровождавший «Напористый». Зато последняя, четвертая, как в воду канула. Остановившись, старпом громким голосом крикнул:
– Ставлю боевую задачу. Команде искать торпеду. Кто первым обнаружит – 10 суток отпуска с сегодняшнего дня, по возвращению на базу.
И взоры всех, таких же как Мишка первогодок, а также «карасей» с удесятеренной зоркостью устремились в даль. И каждый уже мысленно был дома. Кого обнимала любимая, кого мать отогревала горячим чаем, а кто ел, сидя за столом, и не мог остановиться. Мишка, как и все, до рези в глазах всматривался в беспредельную даль. И хоть особым здоровьем не отличался – зрение имел отменное. Отличное зрение и привело его во флот. На миг закрыв глаза, до боли явственно представил себе последнюю медкомиссию в облвоенкомате. Шепот военкома на ухо председателю комиссии о недоборе во флот.
– «Северный», – довольно улыбаясь добавил военком, поймав Мишкин взгляд.
И снисходительное изречение, подведшее черту над всей процедурой:
– Ну что сокол, быть тебе впередсмотрящим! Годен во флот!
Предугадав отчаянный довод – вопрос: – у меня же недавно было воспаление легких, как можно?
– Заодно и здоровье укрепишь, – произнес председатель, – следующий!
И в раз закружилась голова, сперло дыхание. На миг показалось что весь мир рассыпался. Прощай Лариса, мама. Прощай ребята однокурсники – выпускники техникума, бессонные ночи над дипломом. И Одесса!
Одесса!
Почему-то вспомнился дед. Тоже служивший во флоте. До войны принял первый бой. Дед очень любил песни Утесова. Свою любовь привил и Михаилу. О чем Мишка стеснялся признаться друзьям. Засмеют!
У всех на уме только Бони М и Пугачева. Ну, кто покруче, у того Дип Перпл и Слейд.
Все, все позади. Как и последние два месяца, полные недосыпаний, недоеданий, и унижений. Нет к офицерам Мишка никаких претензий не имел, да и старшин можно было понять – молодого учить надо. Но вот от таких как он матросов, прослуживших больше года, житья не было. И самый зловредный, нет не то слово – скотина, это их бэчетревский «дед», который обещал до своего дембеля «дохляка» кончить.
– Ну это мы еще поглядим, – забывшись произнес Мишка.
– Чего-чего салага? – протянул «карась» Сергей.
– На море, – зло ответил Михаил.
– Вот и смотри, – в тон Сергею добавил Андрей. Что, рога отросли? – Быстро обломаем. Ясно?!
– Да, – нехотя ответил Михаил.
– Чего?
– Так точно товарищ матрос! Подошла волна, корабль нырнул носом. Больно ударившись подбородком о ствол, Мишка окончательно отошел от своих мыслей. С надеждой устремил взор в даль. В двух – трех кабельтовых, равномерно поднимаясь на волнах и опускаясь под воду, показывалась «подлодка». «Подлодка» – плавсредство, искусно сооруженное из старых бочек местными умельцами из дока. Ее-то эсминец «Напористый» сначала отбуксировал на пол мили, а потом расстрелял учебными торпедами. Повторяю боевую задачу, – сквозь шум ветра прорвался голос старпома: Команде искать торпеду. Кто обнаружит – 10 суток отпуска с сегодняшнего дня, по возвращению на базу! И взоры всех кто был на палубе с удесятеренным вниманием устремились вперед.
Смотреть Мишка! Смотреть! – как заклинание повторял Михаил. Целых десять дней отдыха от «деда»! И пять суток на дорогу! Мама, папа, брат. И конечно же Лариса! Ах, какие у нее глаза! И Мишка смотрел. Всматривался в стихию и размышлял:
Учебная торпеда не тонет. Головная часть должна быть слегка над водой. К тому же окрашена в ярко оранжевый цвет – чтоб легко обнаружить было. Правда сейчас видимость не ахти. Штормит. Но все же это не иголка в стогу сена, найти можно и нужно.
Смотреть Мишка! Смотреть! И Мишка смотрел. Смотрел и думал. И слушал.
К шуму волн, бьющихся об эсминец и реву ветра, примешивался какой то непонятный далекий звук. Вроде ударов металла о металл, скрежета. Звук не давал Михаилу покоя. Что-то напоминал Мишке. Что-то также связанное с морем. Что-то далекое из детства. Но вот что?
Опять вспомнился дед. Жаль рано умер. Добил таки его тот неизвестный летчик с «Мессера», который продырявил ему легкое. Пусть через полтора десятка лет. Как бы сейчас повел себя дед?
– Дед! Ну конечно же! Да, да! Именно с дедом пошли однажды ловить рыбу. Только отплыли от берега, как началось волнение. Не хотел дед рисковать внуком. А потому вернулся поближе к берегу, и привязал лодку к металлическому бую.
Как подойдет волна – лодку об буй: бам – бам, скрям – скрям.
– Ну конечно же. Торпеда у «подлодки». Там и только там она!
Одна волна, вторая. Третья. И наконец на гребне мелькнул оранжевый поплавок, и тут же: бам – бам.
– Есть торпеда! Лево по борту! У «подлодки»! – не веря себе, выкрикнул Михаил.
Дрожащими руками поправил съехавшую на лоб шапку. Затем неизвестно кому пальцем указал в даль. Поймал восторженно-завистливый взгляд Толика и злобные «карасей».
– Есть торпеда, – почти шепотом от волнения, произнес Михаил.
– Кто доложил голос старпома.
Мишка открыл было рот, поперхнулся, кашлянул. Но тут с невиданной прытью появился Сан-Саныч и что было мочи, завопил:
– Матрос Козлов!
И чуть позже еле слышное старпома: – Добро Козлов.
От невиданной наглости «деда» Мишка пулей слетел со ствола.
С решимостью камикадзе подскочил к Козлову, схватил его за грудки. Но тут же был оттянут в сторону подоспевшими «карасями», а затем и послан в нокдаун тяжелым ударом «деда».
– Умри салага, – сквозь зубы процедил Сан-Саныч, – попробуй высунуться, кончу как щенка.
И все.
Как ни в чем небывало суетились вокруг старшины, бегали матросы. Офицеры отдавали команды. И лишь Мишка стоял недвижим. И если бы кто сейчас заглянул ему в глаза…
А вечером, после вечерней поверки, Сан-Саныч принимал «доклады от «салаг», которых кроме Мишки было еще двое.
Мишку он, после «урока» на палубе не трогал. Нагло смотрел в глаза и ухмылялся. Когда сели за ужин, позволил Мишке съесть причитающийся кусочек масла, удовольствовавшись двумя другими – отобранными у остальных «салаг». Долго разглагольствовал о пользе учебы, высоком предназначении моряка, о мощи флота и флотских традициях.
После отбоя «караси» аккуратно нашивали старшинские нашивки на парадную фланельку «деда». Смеялись и спрашивали Сан-Саныча, какое звание в отпуске ему больше подходит.
– Наверно я главстаршина, – в тон им отвечал «дед», собирая свои пожитки в большой чемодан из искусственной кожи.
Мишка уже лежал на втором ярусе. Ни о чем думать не мог. Как будто провалися в пустоту. Немного ныла разбитая губа. Но Мишка ничего не замечал.
И лишь много позже, когда все уже спали, как будто проснулся после забытья. И враз навалилась тягучая безысходность. До боли ясно предстал перед глазами весь день. Каждая его малейшая подробность. Каждая минута, каждая секунда. И не знал Мишка как жить дальше.
Уткнувшись лицом в подушку, сквозь слезы повторял как заклинание слова песни Утесова:
Ведь ты моряк Мишка, моряк не плачет и не теряет бодрость духа никогда.
И не мог сдержать слез.
Ближе к утру, стараясь не будить уснувшего дневального у тумбочки, Мишка, не одеваясь, скользнул к трапу. На секунду задержался. Оглянулся на спящих моряков. И шагнул в ночь.
Прости меня Мама!!!
Красный флаг
За окном посерело. Слабый свет потихоньку проник во все уголки небольшой комнаты. Исчезли причудливые тени. проступили очертания буфета. Отражая слабый свет засеребрились на полках хрустальные стопки и стопочки из когда-то полных наборов. Стал виден старенький бобинный магнитофон «Днепр», который давно никто не включал. Фотографии на стене. Пожелтевшая в деревянной рамке – мужа Анатолия, поновее, в стальной – сына Михаила, совсем новая в золоченной импортной – дочери Ларисы.
Хлопнула дверь парадного. Голубь заворковал на чердаке.
Начинался день. По осеннему хмурый и тягостный.
Шел тихий дождь. Мелкие капли дождя беззвучно падали на подоконник, плохо промытые стекла, оконную раму. Просачивались сквозь неплотно прикрытую форточку, где-то соединялись вместе и тонкой, неразличимой в полусумраке струйкой стекали вниз.
