Перед Агатой высилось дерево, стройный, вознесшийся ввысь Aerdunne, пятиконечные листья цвета расплавленного золота чуть слышно шуршали, готовясь укрыть землю мягким зимним одеялом, собственной смертью уберечь от выстуживания, от вымерзания — после того, как пала магия Дану, зимы здесь стали куда суровее и жестче.
Совершенно обычный на первый взгляд Aerdunne. Хотя… нет, не обычный. В дереве дремала скрытая мощь, глубинная, нутряная, из тех, что не отзываются на первые попавшиеся заклятья бродяги-чародея. Сейчас эта мощь пробудилась, не замечая замершего со стеком в руках господина Онфима-первого, не замечая железного наговорного ошейника на той, кому он намеревался вручить взросшее и хранящееся в его стволе. Дерево не желало знать, что сокровище тотчас же попадет в иные руки, руки хуманса, одного из тех, что в прах крушили саму плоть Dad'rroungot'a. Дерево лишь исполняло свое предназначение.
Агату била крупная дрожь, и уже не могла помочь никакая выдержка Дану. Онфим, проклятый хитрец, он знал, он наверняка знал! И рассчитал все до мелочей! Наверняка и покупал ее с дальним расчетом…
Ветви медленно клонились к ее лицу. То, о чем она так мечтала, то, что грезилось ей в воспаленных ночных видениях, само шло в руки… но не к ней. Ошейник предостерегающе потеплел. Прежде, чем она хотя бы помыслит о невозможном, боль скрутит ее дугой и бросит наземь, к ногам… хозяина.
Листва раздвинулась. И — во всей красе своей взорам Дану и хуманса предстал immelstorunn. Только — сорви. И — вмах, всей отпущенной Дочери Дану силой — развалить от плеча до пояса того, кто стоит за спиной, а потом поддеть ослабевший ошейник и… — надвое его!..
Рука девушки не успела подняться. Онфим знал, за чем он идет сюда. Удар в затылок! И еще, вдогон, по уже падающей!..
Близко-близко, возле самых глаз, оказалась земля.
— Очень хорошо, Дану, — и без того хриплый голос Онфима вдобавок еще и дрожал. — Очень хорошо. Вставай. Мы обернулись скорее, чем я думал. Идем. Надо возвращаться. Только бы успеть допрежь дождей…
— Убей меня, — тихо попросила она, не двигаясь. — Убей, я ведь не нужна тебе больше…
Раньше девушка думала, что немедленно умрет, оказавшись в плену. Потом она думала, что немедленно умрет, когда ее в первый раз волокли к козлам для порки. Потом — потом еще оставалась надежда умереть, если она узнает, что Immelstorunn попал в руки людей. Теперь она, сама вручив величайшее оружие своей расы человеку, поняла, что не суждено сбыться и этой надежде.
— Убить тебя?.. — оплывали, грузнели щеки, ястребиный нос становился привычной гулей, набрякали иссеченные морщинами мешки под разом обесцветившимися глазами. — Ну вот уж нет, остроухая. Мне приятно смотреть, как ты корчишься. Мне приятно знать, что ты мучаешься оттого, что ваш хваленый Иммельсторн здесь, у меня, завернутый в рогожу.
«Иммельсторн! Великие Боги, как грубо и до чего же простецки!.. Впрочем, чего еще ждать от хуманса…»
— Так что я тебя не убью, не надейся, кошка. Вставай, и пошли, покуда я не рассердился. Нас догоняют Ливни, нам надо спешить. Вставай!..
И она встала. Безвольно, вся дрожа от пережитого. А могучее дерево уже смыкало ветви. Оно выполнило свой долг, явив Immelstomnn дочери племен Дану. Теперь оно спокойно и не торопясь станет растить новый. В назначенный час и он найдет своего хозяина.
Человек и молоденькая Дану с острыми ушками пошли обратно к дороге.
* * *
— Глянь-кось, вернулись! — Троша первым заметил хозяина с Агатой. За спиной господина Онфима-первого приторочен был длинный сверток. Что он там нашел, интересно?..
— Ну, перевели дух? — неприветливо осведомился господин Онфим. — Трогаем.
И — невольно глянул через плечо, на восток, где весь горизонт затянули злые черные тучи.
Оттуда приближались дожди, а с ними — обычная осенняя смерть. Горе тому, кто встретит ее не под крышей, без огня и угла.
Бродячий цирк двинулся дальше.
Глава 2
Чародеи, колдуны, ведуны, ворожеи, волшебницы и прочий люд, кичащийся магией, обожает выделиться из толпы. Чтобы — сразу, чтобы — издалека, чтобы разговоры — смолкали, шапки — ломались, а спины — гнулись.
Те маги, что помоложе, обожали черное и серебряное — кожа, накладки, шипы, цепочки, браслеты. Женщины не уступали. Эти, правда, разделились на две крайности — стриженые, с мечами, одеждой и ухватками неотличимые от мужчин; или же, напротив, волна роскошных волос до пояса (укрепленных и удлиненных чародейством), ворох юбок, кружева, глубокие декольте, кареты, ливрейные лакеи и тому подобное.
Старшее поколение все как один облачились в плащи. Далеко не самая удобная одежда — и распахивается, и задувает, и рукам мешает — однако ж вот носят. По всем краям, от внутренних морей до Окраинного Океана, прогремел строгий указ — простонародью-де, как, впрочем, и благородным сословиям, ныне, присно и во веки веков воспрещается носить одноцветные плащи, они отныне — только для старших орденских магов, начиная с третьей ступени посвящения. Всем же прочим — двух-, трехцветье и так далее. С той поры и повелось — чем выше человек, тем меньше цветов на его плаще. Накидки в два цвета носили короли, в три — принцы, герцоги, графы, бароны и прочее высшее дворянство; ну а дальше начиналась уже вольная чересполосица.
Священники Истинного Бога, Подателя Благ, Дарителя Магии, подобным не баловались. Носили они белые ризы, и были они единственные в Империи, кто имел право на однотонный плащ этого цвета.
В восточные ворота славного города Хвалина хмурым октябрьским днем, на заре, едва только распахнулись тяжелые створки, въехал одинокий всадник. Молодое надменное лицо, обрамленное тонкой, искусно подбритой темной бородкой. Глубоко посаженные глаза. В черной кожаной куртке, плечи, обшлага, грудь — все в шипастых серебряных накладках. Несмотря на холодный осенний день, куртка на груди всадника была распахнута — так, чтобы все видели тяжелую цепь девственной красной меди с висящим на ней гербом Ордена Арк — три языка пламени, сработанные из чистого авальонна, Огненного Камня.
Перед раболепно склонившимися стражниками в осеннюю грязь упала мелкая серебряная монетка — стоимостью раза эдак в два больше, чем въездная пошлина Урядник торопливо подобрал, бормоча слова благодарности, однако ж, когда всадник скрылся за изломом улицы — швырнул монету в пошлинную копилку так, словно жгла она ему руки — Неча глазеть! — обрушился он на остальных — Нехай магистрат давится колдовской этой серебряшкой. Тьфу, пропасть! Нам, воинам, под ноги, в грязь швырнул, точно голи кабацкой или человеку трактирному! Думал, раз больше пошлины заплатил и сдачи не востребовал, так мы его коню всю ж… вылижем? Нет уж, дудки! Сами на пиво скинемся!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
