«Морис», ответил я. «Морис Шовалтер.»
Он попробовал выговорить, нахмурился и сказал: «Черт меня побери, тебе лучше подходит Билли Пропащий.»
x x x
Поезд затормозил и остановился, полукольцом охватив подножие холма. Мы спрыгнули и пошли вверх по склону, продираясь сквозь густой кустарник с большими плещущими на ветру листьями, проливавшими на нас воду, когда их отодвигали. Собаки крутились у ног, тявкая и обнюхивая траву, мешая идти. С вершины холма на востоке за обширной равниной виднелись ярко-голубые озера, вчерне похожие на пунктуацию еще не написанного абзаца — россыпь точек, точек с запятой, вопросительных знаков на глади непомерной желтовато-зеленой страницы. Еще далее темный туман расстилался на весь горизонт, разорванный по всей длине грядой грозных гор раз в десять больших чем те, что мы проехали, покинув Кламат-Фоллс, их вершины так теснились друг к другу, что походили на график, предсказывающий продвижение особо неустойчивого бизнеса. Когда я спросил Писцинского, что за ними, он ответил, что не знает, он не очень далеко путешествовал по равнине, указав на область, отмеченную тремя маленькими круглыми озерцами, образовавшими иллюзию невидимой сентенции, у которой отсутствует формальное завершение и которая просто обрывается…
«Мы зовем эти горы Стеной», сказал он. «Поезда ходят туда и кое-кто из парней поехали в ту сторону. Ни один не вернулся, чтобы рассказать.» Он сощурился в серую муть. «Не слишком хороший аргумент, чтобы за ними последовать.»
Какое-то время мы шли вдоль хребта, потом по тропе красной грязи, свернувшей вниз в гущу джунглей. Собаки бежали впереди и сзади, нюхая листья и ползающих тварей, шевеля ушами на разнообразные жужжащие звуки насекомых, предположил я — исходящие из чащи. Примерно через пять минут спуска тропинка выровнялась и зазмеилась вдоль речного русла, я слышал, однако, не видел, близко текущую воду. Множество стволов небольших деревьев покрывала мозаичная чешуя бледно-голубого и тускло-зеленого цвета, казавшаяся слоем потрескавшейся глазури — она блестела там, где на нее падало солнце. Листья, качавшиеся над головой, были резными и мясистыми, словно бледно-зеленые, вялые, бескостные ладони. Лианы так густо переплетались наверху, что я не мог сказать, принадлежать ли листья деревьям или это часть какой-то паразитной растительности. Солнечный свет пробивался в расселины листвы, бросая на тропу золотые мазки. Взгляд проникал в джунгли всего на дюжину футов по обе стороны, а потом сталкивался с непроницаемой стеной растительности, и я не понимал, как лишь с двумя-тремя сотнями людей, живущих За-Чертой, тропинка поддерживается такой четкой. Я никогда раньше не бывал в тропических джунглях, но мне думалось, что там должно быть жарче и пахучее, чем здесь. Все напоминало весенний день, и хотя я снова и снова замечал намеки на гниение, преобладающим запахом была густая цветочная сладость.
Еще через несколько минут мы достигли берега реки, и у меня отпала челюсть перед тем, что я увидел на противоположном берегу. Казалось, люди жили там в кельях, которые каким-то образом держались в кроне непомерного дерева. Я видел, как они расхаживают в своих отдельных комнатках в рамах из веток и листьев. Потом я различил отблеск чего-то похожего на полированные стены и понял, что то, что я принимал за дерево, это, должно быть, развалины древнего здания, высотой этажей в семь (оценочно, потому что пол кое-где опустился, кое-где поднялся), занимавшем несколько сотен футов вдоль берега реки, вся структура заросла мхом и лианами, фасад осыпался, оставив десятки келий открытыми непогоде. Одеялами и другими занавесями были завешены многие из этих отверстий. Перед руиной распласталась полоска голого камня, на которой в темно-зеленой воде несколько человек стирали белье и развешивали на просушку. Это был отель Конрад-Хилтон для хобо из джунглей, и я не был бы сильно удивлен, увидев швейцара, охраняющего вход, в дырявом цилиндре и фраке, курящим найденный окурок сигары.
Двадцать — двадцать пять собак шныряли по камням или просто валялись на солнышке, и когда их приметили наши псы, они радостно загавкали. Пара людей помахали нам и я услышал, как кто-то поприветствовал Писцинского.
«Ты, кажется, говорил, что люди здесь не рождаются», сказал я Писцинскому. «Так откуда же взялись эти гребаные развалины?»
«О чем ты, черт побери, толкуешь?», спросил он. «Здесь нет развалин.»
«Тогда это как называется?», показал я на противоположный берег.
Он то ли фыркнул, то ли хохотнул. «Это не развалины, приятель. Это дерево.»
x x x
Примерно пять лет назад, когда я раскатывал с женщиной-хобо по прозвищу Пузырь-Голова, она часто читала мне детские книжки, что я таскал в рюкзаке, и в одной было про дерево под названием Обезьянья Загадка. Его ветви росли в стороны, а потом загибались вертикально вниз; все в целом напоминало запутанную клетку с множеством укромных уголков и прорехами в ветвях, где можно укрыться от непогоды. Местное дерево, наверное, было братом-мутантом Обезьяньей Загадки, но имелось несколько важных различий: самые большие горизонтальные ветви уплощались, образуя пол келий со стенами из переплетенной листвы, а ветки, что росли вертикально вниз были пустотелые и могли служить лестницами. Настоящие лестницы там были тоже, они бежали вверх и вниз по стволу, были и подъемники, работающие с помощью воротов, поднимаясь и опускаясь между этажами. Я прикинул, что всего было много сотен келий. Даже больше. Заняты лишь около ста пятидесяти, сказали мне, поэтому я могу выбирать. Я устроился в самой маленькой, ближе к главному стволу на третьем этаже, она открывалась на две стороны, но я подумал, что найду какой-нибудь способ закрыть ее, а размер как раз годился для меня и Глупыша… хотя, я не был уверен, что он ко мне присоединится. Он убежал с другими собаками, как только закончил шлепать через речку. Сладковатый запах джунглей возле ствола был еще сильнее, и я догадался, что так пахнет само дерево.
Писцинский передал меня аккуратной, загорелой, тридцати с чем-то лет женщине по имени Энни Вар и отчалил повидаться с собственной женщиной. У Энни были песочного цвета волосы, подстриженные по-мальчишески, она носила шорты цвета хаки и свободную блузу из состроченных вместе платков. Много времени протекло с тех пор, когда я в последний раз смотрел на женщину с чем-то близким на ясный ум и незамутненное зрение, и я обнаружил, что пялюсь на Энни. В ее лице было спокойствие, подчеркнутое сетью тонких морщин вокруг серых глаз и рта, и, хотя она не обладала тем, что называется бешеной красотой, она была чертовски более привлекательной, чем женщины, с которыми я встречался на рельсах. Она проводила меня по тускло освещенному туннелю дерева, мимо нескольких занятых келий, освещаемых свечами, и объяснила, каковы порядки За-Чертой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
