— Что это значит! — не переставая топотать и дергаться, верещал Хинкус — Как прикажете это понимать? Мы полчаса здесь торчим!..
Хозяин заглянул в душевую и прежде всего отключил воду. Затем он снял с крючка куртку, взял приемник и повернулся к Нам. Лицо у него было торжественным.
— Да, господа, — сказал он глухо. — Это его куртка. Это его Приемник.
— Чей? — взвизгнул Хинкус.
— Его. Погибшего.
Хинкус потерял дар речи. В глазах у Симонэ запрыгало дьявольское веселье. Дитя сверху сообщило: «Ау меня опять кто-то на постели валялся. И полотенце мокрое».
— Уходя в свой последний траверс, — продолжал хозяин, — и даже не успел принять душ.
Придя в свой номер, инспектор Глебски обнаруживает там не лозунг за стене и залитый клеем стол с запиской, а:
Какая-то скотина подобрала, надо понимать, ключ, сорвала со стены натюрморт и истоптала весь диван. На кой черт ей понадобилось ходить по дивану? Что за идиотство, в конце концов? Кипя от ярости, я быстро оглядел номер. И только тут я заметил на столе сложенный листок бумаги, придавленный моим портсигаром. Это была записка…
<…>
Я закурил сигарету и снова оглядел номер. На этот раз со всевозможной тщательностью. Я вернулся к поруганному дивану и осмотрел сорванный натюрморт. Картина была именно сорвана, она слетела со стены вместе с гвоздем, а не была аккуратно снята, как это сделал бы шутник. И вообще все это мало походило на шутку. Мистификатор мог подбросить записку, но вряд ли он стал бы топтать диван и срывать картину. Как-то это не сочеталось. Если не предположить, конечно, что мистификатор — маньяк. Вот тебе и отпуск, подумал я. Я изо всех сил затянулся и подошел к окну.
После обнаружения тела Олафа хозяин еще храбрится и пытается шутить:
— Вы полагаете, это убийство, Петер? — спросил хозяин глухим голосом.
— Идите к черту, — грубо сказал я. — Нашли время паясничать… — Это было хамство, но я просто не сумел сдержаться: все шло к черту — отпуск, отдых, удовольствие — все катилось в тартарары. Впрочем, хозяин не обиделся. Он понимающе покивал и, не сказав больше ни слова, пошел вниз.
Глебски, пытаясь узнать, кто был на крыше вместе с Хинкусом, спрашивает об этом у всех постояльцев. Ответы некоторых отличаются от основного текста. К примеру, дю Барнстокр говорит:
— Куда? На крышу? Но мой милый инспектор! Мне скоро семьдесят лет, я не обладаю блестящими способностями нашего друга Симонэ, и я, право…
— Понимаю вас, — сказал я. Правда, понял я только, что дю Барнстокру неизвестно даже о существовании чердачной лестницы. Но и это было уже кое-что.
Хозяин рассказывал, что Мозес принял известие о смерти Олафа безразлично, в этом же варианте: «По-моему, он страшно перепугался. Я думал, его удар хватит. Но ничего, справился. Отхлебнул из кружки и убрался к себе. С тех пор сидит тихо».
Первый допрос Брюн более подробен:
— При чем здесь невеста… — пробормотал я.
— А как же? — сказало чадо. — Вы же сделали мне предложение. Нет, каков? Уже все забыл!
Чадо явно проснулось и пришло в веселое настроение. В конце концов, это было мне даже на руку. Я потупился и мерзко хихикнул. Для большей убедительности я даже затрещал суставами пальцев.
— Вот вы каков, инспектор! — произнесло чадо. — Однако! Полицейский Отелло… Ну что ж, дайте мне сигаретку, и я вам скажу, когда мы расстались с Олафом.
Я дал ему сигарету и щелкнул для него зажигалкой.
— Так вот, — сказало оно, повиливая плечами и выпуская дым колечками. — Прямо с танцев мы пошли к Олафу в номер и там премило провели время до часу… нет, до двух!
А когда инспектор стращает Брюн, то сам же замечает: «Редко мне в моей практике приходилось наблюдать такую благоприятную реакцию на свои действия».
Лже-Хинкус, которого видели на лестнице Брюн и госпожа Мозес, первоначально был одет не в шубу. Брюн вспоминает: «В какой шубе? В своем этом костюмчике за двенадцать пятьдесят». Госпожа Мозес на вопрос Глебски, как был одет Хинкус: «Неважно. Какой-то дешевый костюмчик, очень дурно на нем сидящий…»
После допроса Мозесов дополнение: «Закрывая за собой дверь, я услыхал, как она сказала своим серебристым голоском: А правда, он очень милый, Мозес?» По-моему, это было предназначено специально для моих ушей».
Несколько по-другому здесь излагается и история Мозеса в банде Чемпиона. Она ближе к основному варианту, чем, к примеру, журнальный вариант, но кличку Мозесу дали другую:
— Значит, так, — начал Хинкус — Меня послал сюда Чемпион. Знаете Чемпиона? Еще бы не знать… Так вот, год назад попал к нам в компанию один тип. Как он попал, я не знаю, и настоящего его имени тоже не знаю. Звали его у нас Чародей. Работал он самые трудные и невозможные дела. Например, он работал Второй Национальный Банк, помните это дельце? Музей Грэнгейма тоже его рук дело. Или, скажем, захват броневика с золотыми слитками, это вы тоже должны помнить. Ну, много еще чего было,
<…>
— Тут я, как вы правильно сказали, дал маху. Грешил я на этого фокусника, на Барнстокра. Во-первых, вижу — магические штучки. Разные фокусы, Чародей на них был мастер. А во-вторых, подумал: если Чародей захочет под кого-нибудь замаскироваться, то под кого? Чтобы без лишнего шума? Ясно, под фокусника…
<…>
— Как же ты его, Филин, выследил, если заранее не знал, в каком он обличий?
Несмотря на свою зеленоватость, Хинкус самодовольно усмехнулся.
— Это мы тоже умеем, — сказал он. — Не хуже вас. Во-первых, Чародей хоть и колдун, но дурак. Всюду за собой таскает свой кованый сундук, таких во всем свете больше ни у кого нет. Мне одно и оставалось — расспрашивать, куда этот сундук поехал. Второе — деньгам счету не знает. Сколько из кармана достанет, столько и платит. В нашей стране такие люди, сами понимаете, не часто попадаются. Где он проехал, там одни только о нем и разговоры. Не фокус. Третье — пьяница. Пьян повседни. И все время сосет. Как я Мозеса по этому признаку не усек — ума не приложу. Я, правда, подумал, что он ведь знает про слежку, наверное, будет сдерживаться… и опять же кружка. У нас он все из фляги сосал. Роскошная такая, серебром оплетенная фляжка…
<…>
— Когда должен был приехать Чемпион?
— В начале одиннадцатого, не позже.
— Почему не позже?
— Этого я не знаю. Чемпион нам ничего не рассказал. Он только предупредил, что где бы мы Чародея не настигли, кончать с ним нужно до полуночи. Он так и сказал: «Если я не успею к половине одиннадцатого, стреляйте без разговоров». Не знаю, почему так. Тоже, наверное, какая-нибудь дьявольщина.
— И ты бы застрелил?
— А куда мне деваться? — буркнул Хинкус — За то мне деньги платят.
Когда Глебски и Сневар слушают новости местной радиостанции в надежде услышать о лавине в Бутылочном Горлышке, они слышат:
Радиоприемник хрипел и потрескивал, передавая местные новости. Какой-то вздор насчет вечернего приема у губернатора Мюра. Потом диктор вдруг сказал, откашлявшись: «Только что получено сообщение из городского управления мюрской полиции. Владелец магазина спортивных товаров, улица (пятого Марка, двадцать восемь, Олаф Таммерфорс, тридцати четырех лет, член магистратуры, найден сегодня утром мертвым в своей постели. Обстоятельства смерти нашего доброго гражданина представляются весьма загадочными. По-видимому, он был отравлен огромной дозой формалина и до наступления смерти подвергался пыткам, потому что руки и ноги его неестественно вывернуты в суставах. Кто мог столь зверским образом покуситься на жизнь честного и добропорядочного гражданина? Начальник отдела убийств лейтенант Стеттер заявил, что никогда еще ему не приходилось встречаться с таким сложным делом. Впрочем, по его словам, полиция уже располагает кое-какими данными. Слушайте наши дальнейшие сообщения».
Я посмотрел на хозяина. Глаза у хозяина были круглые.
— Я не ослышался? — спросил он тихонько.
— Олаф Таммерфорс, — сказал я. — Отравлен формалином, руки-ноги вывернуты.
— Я вас предупреждал, Петер, — сказал хозяин глухим голосом.
В эпилоге Глебски вспоминает об этом случае: «…об Олафе Таммерфорсе, загадочно скончавшемся в своей спальне над магазином спорттоваров. Вскрытие обнаружило, что он действительно отравился формалином, после чего его и похоронили, а следствие по его делу было прекращено. Симонэ в свое время требовал эксгумации, мюрская полиция, однако, восприняла это как вмешательство некомпетентного лица в свои прерогативы, и мюрская церковная община горой встала за своих, бургомистр поднял страшный шум в столице, и затея Симонэ, как и все остальные его затеи, захлебнулась в потоке переписки».
