по-прежнему раздавались длинные гудки.
Ее отношения с «железной Симой» можно было назвать одним словом – противостояние. До того злосчастного эпизода со стрижкой Мила слушалась мать, считала ее авторитетом, побаивалась, иногда восхищалась, глядя на стройную, подтянутую фигуру. Всегда с маникюром, прической, безупречно одетая, она была недосягаемым идеалом для располневшей в подростковом возрасте Милы, которая надеялась, что, когда вырастет, станет такой же.
После смерти отца она возненавидела мать – внушила себе, что это именно мать безразличием и к ней, и к отцу довела его до такого состояния. И теперь, напротив, не хотела быть на нее похожей: носила черную одежду, пыталась перекрашивать короткие волосы то в ярко-рыжий, то в черный цвет, чем вызывала гнев матери и еще больше отдалялась. Мила рано ушла из дома, ее не интересовали хоромы Симы. Затем поступила в институт прикладного искусства, хотела переехать в общежитие, но не получилось. Тогда переехала к однокурснику, за которого потом быстро вышла замуж и от которого в результате сделала аборт. В молодости казалось, что она не любит мать, хотя думала Мила о ней всегда и все поступки пропускала через призму материнского идеального вкуса и знания жизни.
Людмила спустилась в метро, прочла объявление о закрытых в связи с праздниками станциях, определилась, куда ехать, и, дождавшись поезда, села в вагон.
Институт так и не закончила. Пошла работать. Мать помогла устроиться в детский театр помощником декоратора, подчеркнув, что сама она не способна устроиться на работу.
Мила ремонтировала костюмы для кукол и самих кукол, постепенно учась что-то делать своими руками, даже попробовала стать кукольником. Ей всегда нравилось мастерить. Она пыталась стать кем-то значимым в новой профессии. Старалась, чтобы мать однажды похвалила. Ее ценили и любили на работе, Мила добивалась успеха, признания, а потом уходила и начинала что-то другое с нуля, так и не достигнув внутреннего Олимпа – одобрения от «железной Симы». Мать продолжала ее не замечать.
История с квартирой – а она считала квартиру, в которой родилась и выросла, и своей тоже – окончательно развела в разные стороны мать и дочь. Людмила тогда рассталась с очередным претендентом на роль мужа, ей было плохо и физически, и психологически. Хотелось поддержки, сочувствия, хотелось ощутить рядом родного человека. И она решилась еще раз попытаться наладить отношения с матерью: приехала и попросилась переехать к ней жить. Как вариант, предложила разменять эту огромную квартиру, в которой Сима живет одна, и купить им каждой по отдельной.
– Мам, можно же рядом купить. Я смогу к тебе приходить, при этом мы не будем мешать друг другу. Или, если хочешь, просто купим одну, но чуть поменьше и в другом районе, а на оставшиеся деньги ремонт сделаем, или я могу свой бизнес открыть. Например, собственную парикмахерскую, – тихим голосом объясняла матери Мила.
– Ты – взрослая женщина, при чем тут я? Решай свои проблемы сама. Хочешь бизнес? При чем тут старая мать и ее квартира? Тебе уже за сорок, у тебя ничего нет, так почему я должна отдать тебе последнее, что есть у меня? – спокойным и уверенным в своей правоте голосом спросила Серафима.
Буквально через пару месяцев Людмила узнала, что мать продала большую часть квартиры, оставив себе одну комнату, и уехала на вырученные деньги в кругосветное путешествие. Это было потрясением, сравнимым только с потерей волос в юности. Она восприняла поступок матери как предательство.
– Ой, чуть не проехала! – Мила вскочила с сиденья и стала пробираться к выходу из вагона. На центральных станциях людей заметно прибавилось. Кто-то возвращался с утренних шествий и гуляний, а кто-то, напротив, ехал на вечернюю прогулку.
Двери открылись, выпустив наружу нетерпеливых пассажиров, прибывших на станцию. Поток людей буквально вынес Милу на платформу, ей кто-то больно наступил на ногу, да так, что боль пронзила всю ногу. Она постаралась отойти в сторону, чтобы посмотреть, что случилось. Стала искать глазами лавочку, чтобы присесть и снять кроссовку, окинула взглядом временно опустевшую станцию и буквально споткнулась глазами о худую старушку, стоящую около стены тоннеля в ожидании поезда. Женщина стояла, опираясь на тросточку. На ней было чуть потертое черное драповое пальто, на груди приколота георгиевская ленточка. Несмотря на почтенный возраст, она старалась держать осанку; ветер от подходящего поезда выбил прядь белых волос из-под синего берета. Старая женщина стояла и смотрела вдаль. Не на поезд, не на людей, она смотрела туда, откуда была родом, в свое детство и юность, в то время, которое сегодня вспоминали все эти люди. Это было ее время, ее жизнь, война и победа тоже ее. Она словно не существовала здесь, хотя стояла рядом с другими.
Мила подошла к ней, увидев, что та не решается пройти в поезд. Она взяла ее под руку и помогла зайти в вагон, раздвигая людскую толпу. Молодой мужчина, увидев их, встал и уступил место. Женщина присела, посмотрев на Милу глазами ее матери – такими же темными и глубокими, только в них были благодарность, тепло и невероятная тоска.
За мгновение перед Милой пронеслась вся жизнь женщины – детство где-то там, в холодной квартире во время блокады, с кусочком хлеба на всех, потом в эвакуации, в чужой коммунальной квартире, в ожидании матери с работы, закутавшись в пуховый платок, с озябшими руками, промелькнувшая юность, нелегкий труд на работе, поиск мужчины, слезы, страдания, бессонные ночи, болезни детей и мужа…
И усталость, вселенская усталость во время празднования дня, живых свидетелей которого почти не осталось. И среди всех этих людей в поезде и на перроне, пожалуй, только она одна – эта женщина в черном пальто – еще помнит, какая тогда была жизнь.
Успев выскочить из вагона до закрытия дверей, Мила поспешила к выходу. Она задыхалась от нахлынувших слез, размазывая их пальцами по лицу, она очень торопилась. Ей нужно к матери, она должна ее увидеть сегодня.
* * *
В квартире висела тишина. Было слышно, как свистит ветер сквозь щели старых оконных рам, капает вода из крана на маленькой кухне, скрипят под ногами доски стертого паркета, вторя шагам Марии.
– Серафима Дмитриевна, Сима… Симочка… – прошептала она.
Мария Ильинична похоронила ее сама. Зная, что у Симы есть дочь, она пыталась найти телефон и вроде нашла, но номер не отвечал. С похоронами помогли дочери и соседи по подъезду.
Когда Мария, вызвав скорую, перебирала документы, предусмотрительно оставленные покойной на столе, из паспорта выпала фотография маленькой девочки с двумя толстыми косами. Мария Ильинична присела на стул, стоявший рядом, посмотрела на фото, на Симу, заснувшую навсегда, отметила удивительное сходство той маленькой девочки и заснувшей соседки. Вспомнила своих дочерей и внучку,
