СТОЛКНОВЕНИЕ с ОДНИМ ИТАЛЬЯНСКИМ МУДАКОМ.
— ДА Я и СЛЫШУ, КАК ВЫ ОРЁТЕ, а ТЫ УЖЕ и МАТОМ НАЧАЛ. ЯВНО НЕ ЗНАЕТ МАКАРОННИК АНГЛИЙСКОГО, а ТЫ — ИТАЛЬЯНСКОГО. ШТОРМИТ ТАМ у ВАС, ЧТО ЛИ?
— БАЛЛОВ ВОСЕМЬ. ПОКА ПАДАЮ МЕЖДУ ВОЛН, НЕ ВИЖУ НИ ХРЕНА, а ЭТОТ СНИЖАЕТ ХОД и НЕ ДАЁТ ПРОЙТИ по КОРМЕ.
— ДАЛЕКО до НЕГО?
— с МИЛЮ ОСТАЛОСЬ.
— ПОВИСИ НА СВЯЗИ, СЕЙЧАС ПОЗОВУ БОЦМАНА, ОН ЗНАЕТ ИТАЛЬЯНСКИЙ, ВЫЯСНИМ, в ЧЁМ ДЕЛО.
Несколько минут продолжались переговоры боцмана с моим встречным кораблём. Я, как мог, сдерживал лодку от разворота, на малом ходу яхта почти не управляема.
— «КОЛЫМА» ВЫЗЫВАЕТ «ПОМОР».
— НА СВЯЗИ. ЧТО-НИБУДЬ УДАЛОСЬ ВЫЯСНИТЬ?
— ЭТО ВСПОМОГАТЕЛЬНОЕ РЫБАЦКОЕ СУДНО, ОБСЛУЖИВАЕТ ТУНЦЕЛОВОВ. ОНИ ПЫТАЛИСЬ СКАЗАТЬ ТЕБЕ, ЧТО ЗА КОРМОЙ ТАЩАТ ДВУХКИЛОМЕТРОВЫЙ ТРОС в РУКУ ТОЛЩИНОЙ, ПОЭТОМУ и СБАВЛЯЛИ ХОД, ЧТОБЫ НЕ ДАТЬ ТЕБЕ НАЛЕТЕТЬ НА НЕГО, ТВОЙ КИЛЬ СРЕЖЕТ, КАК НОЖОМ, и ТЕБЕ КАРАЧУН БЫЛ бы. в ОБЩЕМ, ВРУБАЙ ПОЛНЫЙ и ОБХОДИ ИХ по НОСУ, ОНИ БУДУТ ЖДАТЬ, КОГДА ТЫ ПРОЙДЁШЬ. Я БОЦМАНА ПОДЕРЖУ в РУБКЕ, ПОКА РАЗОЙДЁТЕСЬ, НА ВСЯКИЙ СЛУЧАЙ, ВДРУГ ПОНАДОБИТСЯ.
— СПАСИБО, «КОЛЫМА». НЕ ЗНАЮ, ЧТОБЫ ДЕЛАЛ БЕЗ ВАШЕЙ ПОМОЩИ. ВЫ ГДЕ-ТО НЕДАЛЕКО?
— в ТРИПОЛИ, ПОД ПОГРУЗКОЙ СТОИМ. а ТЫ, ШКИПЕР, ПРИВЫКАЙ, ЭТИ РЫБАКИ-КОЛХОЗНИКИ, КРОМЕ СВОЕГО БАСУРМАНСКОГО ЯЗЫКА, НИКАКОГО НЕ ЗНАЮТ.
— ЕЩЁ РАЗ СПАСИБО. УДАЧНОГО ПЛАВАНИЯ!
Часа через три начало светать, и хоть ветер и волны не уменьшились, при свете как-то стало веселей и не так страшно. На горизонте появился маленький остров, скорей кусок камня с небольшим посёлком Линоза. Было принято решение спрятаться с подветренной стороны, встать на якорь и переждать стихию. Хотя больше нужен был физический и моральный отдых. Мне просто необходим был стакан виски и минимум три часа сна.
Из люка показалась голова дочери.
— Папа, меня опять укачало!
— Уже скоро приедем, час остался, спрячемся — качка прекратится.
— Ну укачало-то сейчас.
— Ну потерпи немного…
— а можно ещё пива?
Поп-звезда
— Ну что, изменник родины? Жив ли ты там, на хлебах заморских? — протяжно, словно нехотя, будто продолжая вчерашний разговор, произнёс в трубке скрипучий тенорок. Эту интонацию, эту словесную игру я не мог ни с чем спутать. и хотя не слышал этот голос больше десяти лет, заученно, почти профессионально, отреагировал на реплику.
— Хлеба заморские — ой как сладки, а дым Отечества до нас не долетает. Чего тебе, Шапкин? Почто тревожишь толстого, ленивого диссидента? Отчего нарушил мою дрёму и негу послеобеденную? Неужто соскучился, хороняка, кости старые решил погреть на земле Рыцарей Мальтийских, а денюжек на постоялый двор жалко? Всего-то ничего, лет двенадцать прошло, как не виделись — не слышались…
Лёша Шапкин был моим однокурсником по театральному училищу, ровесником и былым близким другом. После выпуска, в конце восьмидесятых, нас стандартно развела судьба. Лёша отправился покорять Москву, как все молодые актёры, я же вернулся на Север, решив окончить театральную карьеру и стать серьёзным журналистом. Связь мы быстро потеряли, но в театральном мире это не беда. Этот мир очень узкий, можно сказать, камерный — все театральные через одного друг друга знают, и слухи об успехах или провалах каждого очень быстро расходятся по всему Советскому Союзу.
Я слышал, Лёша сделал головокружительную карьеру в одном из московских театров, к тридцати годам стал Заслуженным Артистом России, но потом пропал со всех горизонтов. Почти всегда это означало или тяжёлую болезнь, или смерть, но в Лёшином случае — ходили какие-то неподтверждённые сплетни, что он попал в секту, увлёкся религией и… в общем, никто ничего не слышал о нём. Конечно, я был несказанно рад услышать бодрый голос былого друга, от вопросов распирало, но нужно было придерживаться сценария.
— Ой, ну вот тебя и раньше было не провести, зришь в корень, провидец ты наш, — продолжал тянуть резину Лёша. — Ну, конечно, куда нам, сирым и убогим, до вас, богатеев мальтийских с яхтами и весталками, одной просфорой сыты бываем, что Бог даст — тем и живём. Но вот тут Бог, как ты истинно заметил, дал мне возможность посетить твой благословенный остров, я и выпросил твой номер у твоей бывшей жены (тоже нашей однокурсницы). Найдётся у тебя уголок мощи старческие кинуть?
— Ну разве что в порядке дела благого. Глядишь, зачтётся…
— Ещё как зачтётся, я уж постараюсь.
Лёша Шапкин, парень из небольшого приволжского села, никогда не блистал ни ростом, ни статью. Приёмную комиссию театрального он покорил исключительно своим талантом. Был Лёша чуть ниже среднего роста, имел заштатную внешность, жидкие волосы и мощное обаяние острохарактерного актёра. до поступления он даже умудрился пару лет поработать в профессиональном театре и играл там отнюдь не «Кушать подано…».
Вместе с опытом большой сцены Лёша принёс в училище и опыт «закулисья». в интригах, сплетнях и изворотливости ему не было равных. Наверное, это нас и сблизило. Я вырос в театре и легко определял, когда однокашник врёт или задумал какую-нибудь «поганку». Лёша грамотно счёл, что нам лучше быть друзьями, нежели скрытыми противниками, благо по фактуре мы кардинально отличались, чем исключалась сценическая конкуренция. Только вот тщеславен он был безмерно.
Встречая Шапкина в мальтийском аэропорту, я наблюдал, как самолёт из Москвы заруливает на стоянку, как подают трап и думал: «Интересно, как он изменился за эти годы — потолстел, полысел, узнаю ли сразу?»
Двери самолёта открылись, и первым на трап шагнул… русский поп в богатом, парадном, расшитом золотом облачении. Высокий головной убор он придерживал рукой, в другой нёс дорогой кожаный портфель.
— Мать твою… — мелькнуло в голове. — Только Лёха мог устроить такой спектакль, его стиль. Но как?
Когда священник появился в зале ожидания, провожаемый сотнями любопытных взглядов мальтийцев и туристов, и направился ко мне, я чуть не впервые за свою жизнь оробел. Ряса, богатое убранство не было бутафорией. Мало того, финальную точку в образе ставил настоящий боевой орден на груди моего однокурсника.
— Лёша… ой, простите, Батюшка… — промямлил я, не зная, приложиться к руке священника или протянуть для пожатия?
Именно на такой эффект Шапкин и рассчитывал. Медленно подойдя ко мне, он аккуратно поставил портфель, повернулся к толпе встречающих и размашисто осенил их православным крестом, благословляя. в ответ добрая сотня человек почему-то захлопала. После чего повернулся, обнял меня и, так же картинно, троекратно поцеловал, после чего протянул руку, но хитро, ладонью вниз, почти как для поцелуя.
— А вот хрена два, — прошептал я. К счастью, Лёша чуть переиграл, дав мне оправиться от удивления.
— Облом. Что, затянул сцену, пережал? —
