Читаем без скачивания Обреченные на смерть - Джерри Остер

Хриньяк опять снял очки и подвинул к себе блокнот. Водя кончиком карандаша по словам, он стал перечислять преступления Элвиса:

— Он уже семнадцать лет нарушает закон. Началось это, когда ему было четырнадцать лет и он бросил школу. Ходил с ножами, совершал мелкие кражи, не работал, хранил у себя наборы инструментов для взлома квартир, угонял автомашины.

Как я уже говорил, он ничтожество и ублюдок, но не похож на человека, способного убивать копов.

У Каллена было такое впечатление, что Хриньяк растерян. То, что он говорил, походило на ответы, которые давали на вопросы викторины, проводимой ассоциацией «Риск», типа: «Кто такая Мерл Хэггард?»

— Средства массовой информации… — сказал Хриньяк, — когда это пресса стала так называться? Они что, проголосовали за такое название или кто-то принял решение? Представители средств массовой информации просто танцуют на могилах этих несчастных полицейских. Они выстраиваются в очередь возле департамента полиции, несмотря на то, что идет снег, и глазеют, как идиоты. Вы сами видели, как во время пресс-конференции они чуть не задавили Сюзи Прайс. Она была так помята, что я вынужден был отправить ее в спортивный зал, чтобы она малость пришла в себя. Саманта Кокс… О, черт!

Глава 4

На этот раз все посмотрели на Каллена — Рут и Конильяро, Хриньяк и Брауерман; шеф детективов, Паоло Абруцци, одетый в рубашку-поло из овечьей шерсти, слаксы из акульей кожи, итальянские туфли фирмы «Гуччи» (шутили, что если Абруцци и Рут и уступают Джону Готти в интеллектуальном отношении, они могут по крайней мере одеваться лучше, чем он); капитан Ричи Маслоски из отдела внутренних дел, одетый в спортивный костюм — перенеся инфаркт, он бросил курить и занялся бегом трусцой; Элиу И. Новак из отдела расследования убийств, одетый в рубашку типа стирай-носи, штаны и старый пиджак; детективы Майк Рандор, Донни Драго и Тим Мак-Иверс — все в бейсбольных кепках, спортивных куртках, джинсах и черных кроссовках: только слепой сразу не поймет, что это копы. Так вот почему его позвали сюда сегодня — они думают, что он общается с Самантой Кокс.

Ничего себе придумали союз. Саманта была звездой 14-го канала и одиннадцатичасовых новостей, при которых Энн, по ее словам, была «сорокаваттной лампочкой». Так ведь Энн, а не он. Сам он только однажды погрелся в ее лучах. Саманта один раз прикоснулась к нему, взяла его руку в свою прохладную и твердую ладонь. Бесстрастным и ломким голосом она велела называть себя Сэм. Она решила, что им немедленно нужно позавтракать вместе. Саманта ясно дала понять, что в то утро ей почему-то стало необходимо встретиться с ним, и в то же время ее холодные колючие глаза смотрели мимо него, сквозь него и на кого-то, кто интересовал ее в тот миг больше, чем он, кого она уже встретила, зацепила, взвесила, оседлала, классифицировала и к кому потеряла всякий интерес. Она взяла его под руку и повела через комнату — у него в памяти возник эпизод из беспутной юности: наездница в цирке, щелкающая кнутом — и у дверей протянула ему свою прохладную твердую руку и велела впредь называть себя Сэм.

В тот вечер, присутствуя на телебалу в честь Иванова дня, попасть куда мечтало так много людей, Каллен пытался поймать взгляд Саманты — ах нет, пардон, Сэм Кокс — но, увы, она так и не посмотрела на него. Единственном свидетельством того, что она еще немного помнит его, было то, что перед Днем Благодарения она спросила Энн, проводит ли она выходные с ним… «с Джимом».

Хриньяк продолжал:

— Саманта Кокс была с телевизионщиками в то утро в аэропорту имени Кеннеди. Они делали передачу об авиадиспетчерах. Болтали о злоупотреблении наркотиками. Когда они услышали об убийстве, то слетелись в отдел по борьбе с хищениями грузов, как стервятники. Конильяро был в Нануэте, так что в их распоряжении оказались только младшие чины, которые так и не поняли, что за ураган на них обрушился. Кокс обошлась с ними очень круто.

Хриньяк поднял голову и посмотрел на Брауермана, который встал со стула и подошел к столику на колесиках, где стояли телевизор и видеомагнитофон.

— Об этом был репортаж в шесть часов. Продолжение будет в одиннадцать.

Брауерман включил телевизор и видео. Щелчок, жужжание, затем на экране появилась Саманта Кокс в красной одежде — красный цвет был фирменным на 14-м канале. На этот раз она была одета в костюм, состоящий из узкой юбки до колен и жакета с подбитыми ватой плечами. Выглядела она весьма агрессивно. Ее губы, накрашенные ультракрасной помадой, казались ультрасочными. Ее волосы были ультрасветлыми, прическа — ультрасовременной. Ее зубы были ультрасовершенными. Ее кожа была ультрабелой, фигура — ультрагибкой, походка — ультранезависимой. Если бы Саманта Кокс появилась на работе в купальнике или даже в мешковине, то эффект был бы как от взрыва нейтронной бомбы. (Но даже в одежде Саманта производила на телезрителей поразительное впечатление: второй, четвертый, пятый, седьмой, девятый и одиннадцатый каналы упорно продолжали передавать местные новости и после того, как Саманта приехала из Лос-Анжелеса около двух лет назад, однако судя по опросам, проводимым на улице, только близкие друзья и родственники ведущих остальных каналов смотрели их передачи, большинство телезрителей предпочитало «Ньюс фокус», который показывали на 14-м канале. И нет никаких гарантий того, что эти друзья и родственники ведущих остальных каналов не смотрели передачи с участием Саманты в видеозаписи. «Видео-Саманта» — так назвал ее журнал «Нью-Йорк» в статье, посвященной ее работе).

Мастерски подбирая нужный звук и видеоряд, Саманта на этот раз привлекала внимание зрителей, показывая запущенный участок аэропорта, где находился отдел по борьбе с хищениями. Занесенный снегом, он более походил на Южный полюс, чем на южный Квинс. Движущаяся камера, находящаяся на плече оператора, постоянно дергалась и как бы представляла собой мечущийся взгляд социально опасного преступника-психопата, судорожно искавшего проход, через который он мог бы скрыться, оружие, деньги. По коридору, через две двери в комнату с плотной металлической дверью, которая захлопнулась как бы за преступником. Там, где раньше был шум — громкие голоса, звонки телефонов, грохот закрывающихся ящиков металлических письменных столов, треск пишущих машинок, звук работающих двигателей реактивных самолетов, доносящийся с взлетно-посадочной полосы, — теперь (отличный ход) царила мертвая тишина, нарушаемая лишь (великолепный прием, достойный премии) громким дыханием нервничающего «преступника».

Из мебели в комнате были только два металлических стула и старый металлический стол. Через минуту ужасающая тишина была нарушена грохотом спешно выдвигаемых и задвигаемых ящиков стола. Все они оказались пустыми. Вот черт!

Затем открылась дверь и «заключенного» повели по «шумному» коридору в другую комнату, в кабинет, где меры предосторожности не были такими суровыми, как в первой комнате. В кабинете стояли два новых, покрытых металлом стола, на которых лежали фотографии, карикатуры, забавные поздравительные открытки, короткие послания, телефонные сообщения, купоны, вырезки из газет, вымпела, значки, расписание поездов.

Снова оставленный в одиночестве, «заключенный» стал рыться в ящиках, которых в каждом столе было по три. Конверты, бумага, листки для писем, служебные записные книжки, блокноты для стенографических записей, резиновые ленты, скрепки, ручки, карандаши, линейки.

— Ножниц здесь не было, — заметил Каллен. (В его собственном столе имелись ножницы, довольно неприглядные на вид. Он пользовался ими только вчера, чтобы вырезать из газеты «Таймс» рекламу понравившихся ему часов. «Классические часы „Фо“ — традиционный стиль и современная точность». Он отдал эту рекламу Энн утром по дороге во дворец бракосочетаний в ответ на ее ультиматум: если он не скажет ей, какой подарок хочет получить на Рождество, то получит носки и боксерские трусы. Она с удивлением посмотрела на рекламу часов «Фо» и положила ее в свою сумку.)

Каллен также заметил, что руки «заключенного», которые время от времени появлялись в кадре, были в наручниках департамента полиции. Может быть, его вызвали сюда для того, чтобы он сдал того полицейского, который выдал напрокат эти наручники? Но каким образом оператор, если только это были его руки, мог снимать в наручниках? (Нужно спросить Энн. Но расскажет ли она? Ведь тележурналисты строго хранят свои профессиональные тайны.)

Не найдя никакого оружия в ящиках столов, «заключенный» кинулся к ветхим шкафам, которые стояли в углу, опершись друг о друга, как два пьяницы, которых вот-вот заберут в участок. Добитые двери шкафов были заперты на номерные замки, которые мог спокойно открыть любой школьник. Даже если они были открыты только на две трети, их можно было открыть полностью, дернув хорошенько.