пустовали. Мишка участвовал в спортивных баталиях с первого дня приезда. Чаще всего гонял в футбол.
Но самое большое впечатление на него произвел городской парк. Ему, таежному жителю, привыкшему к дикой, естественной природе, было странно видеть среди лесного массива подстриженные кусты, ухоженные деревья, аккуратные, посыпанные песком дорожки, лодочную станцию на пруду, большую концертную площадку с диковинной сценой-раковиной и ровными рядами скамеек перед ней. Но более всего Мишку поразили качели. Деревенские, по сравнению с этими, показались бы игрушечными.
Не случалось такого дня, чтобы Мишка не побывал в парке, не зашел бы на концертную площадку, не покатался на качелях. Здесь у него появились свои любимые места: вместительная беседка, где он наблюдал шахматные баталии, с удовольствием паренек сиживал на скамейке перед сценой, где почти каждый вечер проходили концерты местных артистов-любителей. Бывало, заезжали и областные гастролеры.
Мишка иногда вспоминал деревню, но его новая жизнь была такой насыщенной, что, бывало, о прошлом забывал совершенно, и только перед сном всплывали в памяти родной двор, сеновал, огород, который в этом году стоял пустой, нераспаханный, наверное, весь заросший сорняками и крапивой. Чаще всего вспоминал маму, их последний день, ее исхудавшие руки, сияющие родные глаза, даже издалека озарявшие Мишкин путь. Каждую неделю он писал домой письма, рассказывал о своей новой городской жизни, спрашивал о здоровье, но ответов не получал. Каждый день он подбегал к почтовому ящику, но кроме газет и разных официальных писем для брата там ничего не было.
Брата Мишка видел редко. Когда младший просыпался, старший уже уходил на шахту. Работал он бригадиром навалоотбойщиков. Бригада его была знаменита, постоянно выполняла и перевыполняла нормы по добыче угля, поэтому, как было принято в то далекое время, брат избирался во многие органы власти. Был он и депутатом Горсовета, и членом Горкома партии, также членом еще нескольких организаций и объединений. Потому встречи братьев случались короткие, а разговоры по душам между ними не происходили вообще.
В доме хозяйничала жена брата. Мишка удивлялся, как эту некрасивую, шипящую, словно гусыня, женщину, мог выбрать Николай. Все в ней было отвратительным: выпученные глаза и белесые ресницы, толстый мясистый нос и слюнявый, никогда не закрывающийся рот. Говорила она громко и, казалось, без остановки, речь ее обладала таким же изяществом, как пение небезызвестной героини басни, выронившей сыр. А уж понять, о чем она говорит, было просто невозможно. Мишка давно заметил: почти у всех некрасивых людей несносный характер, они злы, обидчивы, завистливы. Все это в полной мере относилось и к жене брата. Профессии у нее не было, она никогда не работала. Приехала из Москвы в Сибирь, к своим дальним родственникам, чтобы найти себе мужа. Нашла. Но почему мужем оказался его брат, Мишка так и не понял. Однако сразу, с первых же минут общения почувствовал жгучую ненависть свояченицы к себе. Он пытался не обращать на это внимания, старался меньше бывать дома, болтался с новыми друзьями по бесконечно длинным улицам городка, придумывая себе занятия и развлечения. В жаркие дни ребята убегали на карьеры, где от родников образовались чистейшей воды озера, закупывались до пупырышек. Никогда еще Мишка не купался так много – в холодных сибирских реках, таких, как Илим, не очень-то поплескаешься. Вечером в его адрес звучала отборная брань. Каждое утро свояченица, как мачеха в сказке про Золушку, давала ему кучу заданий и поручений, выполнить которые было практически невозможно. Выходить из дома мальчику разрешалось только после выполнения всех дел.
Но он убегал, не обращая внимания на крики ненавистной родственницы. Быстро привыкнув к ее ругани, Мишка стал относиться к унижениям и обидам с презрительным смирением, чем приводил хозяйку дома в бешенство. Но жизнь вокруг была настолько ладна и увлекательна, что злоба свояченицы не могла загасить в душе мальчика восторг бытия и охладить его стремление к познанию мира. Оставаясь один, Мишка философски говорил сам себе:
– Ну, не может же всё быть хорошо…
Восемнадцатого июля (Миша на всю жизнь запомнил эту дату!), в пять часов утра, какая-то непостижимая и непреодолимая внешняя сила заставила его подняться с постели. Никогда, даже в деревне, он не просыпался рано, а уж если возникала такая необходимость, то его будили всей семьей, брызгали на него холодной водой, подергивали за ухо. Сегодня все было иначе. Миша сам открыл глаза, сон с него спал, как теплое ласковое одеяло, соскользнувшее на пол. Хотя мальчика немного знобило, он вышел на крыльцо не одевшись.
Рассвет золотой рыбкой плескался в еще густой синеве небесной акватории, но уже выбрызгивался за ограничивающую линию горизонта. Над домами плыла розовая вуаль утреннего тумана. Мишка сидел на крылечке, положив голову на резные перильца, задумавшись. Потом задремал и не видел, как лучи солнца осветили сонный городок, проникли в просторные дома и тесные бараки, в собачьи конуры и под крышу сцены-раковины в просыпающемся парке. В солнечную симфонию этого утра гармонично вливались блики стекол открывающихся окон в многоэтажных домах и мерцание слюдяных прожилках породы, выброшенной в высоченные горы – терриконы.
Брызнули запахи пробудившихся цветов, их сладковато-приторным благоуханием пропиталась округа. Слепящие лучи солнца разбудили голубя, дремавшего на корявой ветке старого тополя. Нарастая, как гул надвигающегося шторма, по всему видимому пространству разлилось победное ликование созвучного птичьего пенья.
Мишка пропустил приход нового дня, преобразившего всю его дальнейшую жизнь: не слышал криков петухов, гулких ударов копра, забивающего сваи около центральной электростанции. Днем шума стройки обычно не было слышно из-за маскирующих его непрерывно снующих, гудящих, шипящих паровозов. Но ранним утром удары копра слышны были хорошо, они разносились окрест на несколько километров, символизируя бурление рабочей жизни, ритмы стройки, надежды молодости.
Миша, не испытывая неудобства, дремал, обняв перила крылечка, как вдруг почувствовал, что кто-то рядом присел на ступеньку, обнял его за плечи и поцеловал в висок. Мишка, вздрогнув, удивился – кто бы это мог быть? Ведь так целовала только мама. Он открыл глаза. Никого не было. Солнечные лучи пригрели его, мальчик закрыл глаза и опять окунулся в дремоту. И снова кто-то поцеловал его в висок. «Может, это сон? – подумал Мишка. – Ну, конечно, я сплю, и мне все это снится. Как может оказаться здесь мама? Ведь она так далеко». Но теперь он почувствовал на своих плечах чьи-то ласковые руки, уловил легкое дыхание.
– Мама, это ты? – спросил удивленно Миша.
– Здравствуй, Мишаня, – голос прозвучал тихо, но настолько явственно, что сомнений не осталось. Этот голос он узнал бы из всех голосов мира.
– Мама! – тихо позвал он.
– Я здесь, Миша, здесь…
– Но я не вижу тебя.
– А ты и не можешь меня увидеть.
– Почему?
– Потому что я умерла, и
