коварная человеческая привязанность? Конечно нет. Это просто невозможно. Они работают вместе больше восьми лет, а он знает о Николаевой только то, что ей сейчас сорок лет. Понятия не имеет и никогда не спрашивал, почему она живет одна в какой-то конуре в Подмосковье, почему вечно голодная при вполне приличной зарплате и его регулярных выплатах за особые услуги. Это совершенно не его проблемы, ему даже противно об этом думать. Пусть приходит из ниоткуда и туда же уходит в точно отведенные часы и минуты. Но одну постыдную тайну Галины Антон, конечно, давно открыл и рассмотрел. Он очень надеется, что об этом больше никто в офисе не узнает. Если что-то заметят, он сумеет ее прикрыть. Но, возможно, именно эта маленькая уродливая тайна будит в нем что-то похожее на жалость и сочувствие. А от таких эмоций до привязанности, пусть самой крохотной, — рукой подать. Или даже до условного родства. У каждого свое увечье. И не всякий горб заметен со стороны.
В дверь позвонили. Галя озабоченно сняла мокрую куртку и аккуратно стряхнула ее за порогом квартиры. Она была в той же одежде, что и на работе: серый свитер и черные джинсы. Она приходила на работу в этом и вчера, и три дня назад. Перед серым свитером был голубой. Галина постоянно куда-то перемещается по вечерам и ночам — на метро, автобусах и электричках. Только по делам, с документами, материалами Ковальский отправляет ее на служебных машинах, а в особо важных случаях на своем авто с водителем Степаном. При этом Галя всегда умудряется выглядеть чистоплотной и аккуратной. Антон не находит в своем секретаре, очень личном по ночам, ничего особо привлекательного ни с эстетической, ни с мужской точки зрения. Но это для него второй вопрос. Первый и главный состоит в том, что он без секунды колебания выставлял за дверь женщин куда более эффектных и ухоженных, чем Галя, за глупую и неуместную фразу, дурацкий смешок, отвратительную гримасу или самый слабый запах пота. Галя была для Антона олицетворением необходимости, уместности и приемлемости именно для него одного. Такое сочетание можно больше не встретить, он это понимает и ценит. Галя, конечно, не знает, что он уже присмотрел небольшую, недорогую, но удобную квартиру неподалеку. Это для нее. Для неутомимой и безотказной рабочей лошадки, которая заслужила право на свой уголок в стороне от безумного переплетения дорог, по которым она мчится без остановки, без устали и, похоже, без смысла, лишь по инерции. Потому что никто еще ей не приказал: отдохни.
Антон проводил до двери Галину ровно через час. Это никогда не бывает ни на минуту дольше.
Он был спокоен и задумчив. Пора расставаться со своей тихой, никому не видимой и такой полной ночью. Она дала ему все, что он хотел. Хорошо бы еще приманить к себе сон на пару часов. А дальше — утро, которое надо встретить во всеоружии защищенности и готовности к нападению. Утро — самый преданный враг. Утро — всегда угроза, вероятность катастрофы. Утро Антона — это до сих пор, с несчастного детства калеки — тайная, никем и ничем так и не убитая надежда на то, что сбудется смутное желание, для которого он даже не ищет слов. Что-то, чего ни одна ночь ему не дала, как бы он ни убеждал себя в обратном. Если бы Ковальский пользовался самыми банальными штампами, он назвал бы это надеждой на чудо. Но он презирает штампы. А банальности, в том числе и чудеса, шарахаются от него как от чумы.
Уже заглядывал в окна рассвет, уже Антон благодарил улетающую, ласковую ночь за то, что его постоянно взвинченный разум окутывает нежное покрывало сна… И тут зазвонил телефон.
— Антон Казимирович? — проговорил знакомый женский голос, как будто по его телефону мог ответить кто-то другой. — Это говорит Даша Смирнова. Даже не знаю, как объяснить свой звонок в такое время. Просто… Короче, только вы сейчас и пришли мне на ум. В общем, я немного в беде и не знаю, что делать.
— Мне кажется, что ты на улице?
— Нет, не кажется.
— Тогда не нужно больше ничего говорить. Останови такси и приезжай. Адрес сброшу, встречу у подъезда. С таксистом расплачусь.
— Да у меня есть деньги… Вроде. Даже не знаю, как…
— Как благодарить? Вот этого категорически не надо ни сейчас, ни потом. А то не приму. Шутка. Выхожу через пятнадцать минут и жду.
— Но я могу не очень быстро. Даже не совсем понимаю, где я.
— Это не важно. Я жду. Перезвони только в том случае, если мне лучше приехать за тобой. Скажу сразу: тут нет никаких проблем. Я практически не сплю по ночам. А ты еще успеешь отдохнуть перед работой.
Даша вышла из такси минут через сорок. Антон подошел к машине, расплатился с водителем. Постарался ободряюще улыбнуться девушке, которую даже качнуло от ветра, усталости и пережитого потрясения. Даша не ответила на улыбку. Только посмотрела затравленно и горестно трагическими глазами, как будто они встретились на месте ее казни. Он вышел ее спасти, а она не решила, хочет ли спасаться.
В квартире Даша сняла насквозь промокший плащ, и они оба увидели, что ее серые брюки и синяя водолазка тоже мокрые, хоть выжимай.
— Забавно, — произнес Антон, — ты как будто вплавь сюда добиралась. А на улице сильный ветер, так и до пневмонии недалеко. Делаем так: я сейчас налью горячую ванну, добавлю туда хорошие вещи — расслабляющую пену, целебную соль. Повешу чистые полотенца и банный халат: он мой, но только из прачечной. Ты там грейся, оттаивай, а я пока что-то поставлю на стол. На улице мне показалось, что ты упадешь от слабости, усталости и какой-то тяжести.
Антон достал бутылку своего лучшего красного вина, блюдо с ломтиками копченого лобстера и вазу с кубиками фруктов и ягодами: ананас, арбуз, дыня, клубника и вишня. Марио самое простое блюдо доводит до внешнего совершенства.
Даша вышла из ванной в большом пушистом белом халате. По-прежнему удрученная, но личико порозовело, волосы вымыты. Села за стол, посмотрела, попыталась улыбнуться:
— Прямо восторг какой-то. Но я вряд ли смогу что-то проглотить.
— Не сможешь, — никто тебя не станет заставлять. А вот вина выпей. Это то, что доктор прописал.
Даша медленно выпила бокал бордового лучистого напитка с удивительным вкусом и запахом. Замерла на время, ощущая, как победное, мягкое и ласковое тепло пытается не только растопить обледеневшее сердце, но и расплавить острые иглы в нем. То были орудия
