монарха, что политика никогда не приходила ему в голову, а единственным его интересом была философия. С облегчением обнаружив, что перед ним всего лишь философ, Констанций изгнал его в Афины (355 г.). Ожидая смерти, Юлиан легко примирился с изгнанием, в котором он оказался у истоков языческого образования, религии и мысли.
Шесть счастливых месяцев он провел там, занимаясь в рощах, где звучал голос Платона, подружившись с Фемистием и другими бессмертными и забытыми философами, радуя их своей жаждой учиться и очаровывая горожан изяществом и скромностью своего поведения. Он сравнивал этих полированных язычников, наследников тысячелетней культуры, с серьезными богословами, окружавшими его в Никомидии, или с теми благочестивыми государственными деятелями, которые сочли нужным убить его отца, братьев и многих других; и пришел к выводу, что нет более свирепых зверей, чем христиане.21 Он плакал, когда слышал, что знаменитые храмы низвергнуты, языческие жрецы прогнаны, а их имущество роздано евнухам и партизанам.22 Вероятно, именно в это время он в осторожном уединении принял посвящение в мистерии в Элевсисе. Мораль язычества потворствовала его отступничеству. Его друзья и учителя, разделявшие его тайну, вряд ли могли согласиться на ее раскрытие; они знали, что Констанций увенчает его несвоевременной мученической смертью, и с нетерпением ждали того времени, когда их ставленник унаследует трон, восстановит их заслуги и их богов. В течение десяти лет Юлиан во всем соблюдал христианское богослужение и даже публично читал Писание в церкви.23
Среди всех этих тревожных укрытий пришел второй вызов — предстать перед императором в Милане. Он едва осмелился пойти; но от императрицы Эусебии ему передали, что она содействовала его делу при дворе и что ему нечего бояться. К его изумлению, Констанций отдал ему в жены свою сестру Елену, присвоил титул Цезаря и поручил ему управление Галлией (355). Застенчивый молодой целибат, пришедший в одежде философа, с трудом принял мундир полководца и супружеские обязанности. Должно быть, его еще больше смутило известие о том, что германцы, воспользовавшись гражданскими войнами, которые почти уничтожили военную мощь империи на Западе, вторглись в римские провинции на Рейне, разбили римскую армию, разграбили старую римскую колонию Кельн, взяли сорок четыре других города, захватили весь Эльзас и продвинулись на сорок миль в Галлию. Столкнувшись с новым кризисом, Констанций призвал юношу, которого он одновременно подозревал и презирал, к метаморфозе — превращению в администратора и воина. Он дал Юлиану гвардию из 360 человек, поручил ему реорганизовать галльскую армию и отправил его за Альпы.
Юлиан провел зиму во Вьенне на Роне, занимаясь военными упражнениями и ревностно изучая военное искусство. Весной 356 года он собрал армию в Реймсе, отбросил немецких захватчиков и отвоевал Кельн. Осажденный в Сенсе алеманнами — племенем, давшем название Германии, — он тридцать дней отбивал их атаки, сумел обеспечить население и свои войска продовольствием и переборол терпение врага. Продвигаясь на юг, он встретил главную армию алеманнов у Страсбурга, сформировал своих людей в клин полумесяца и, используя блестящую тактику и личную храбрость, привел их к решающей победе над силами, значительно превосходящими его собственные.24 Галлия вздохнула свободнее, но на севере салийские франки все еще опустошали долину реки Мёз. Юлиан выступил против них, разбил их, заставил отступить за Рейн и с триумфом вернулся в Париж, столицу провинции. Благодарные галлы приветствовали молодого Цезаря как еще одного Юлия, а его солдаты уже выражали надежду, что он скоро станет императором.
Он пробыл в Галлии пять лет, заново заселяя опустошенные земли, реорганизуя оборону Рейна, пресекая экономическую эксплуатацию и политическую коррупцию, восстанавливая процветание провинции и платежеспособность правительства, а заодно снижая налоги. Люди удивлялись, что этот задумчивый юноша, так недавно оторвавшийся от своих книг, словно по волшебству превратился в полководца, государственного деятеля и справедливого, но гуманного судью.25 Он установил принцип, согласно которому обвиняемый должен считаться невиновным, пока его вина не будет доказана. Нумерий, бывший губернатор Галлии Нарбонской, был обвинен в растрате; он отрицал обвинение, и его не могли опровергнуть ни в одном пункте. Судья Дельфидий, раздосадованный отсутствием доказательств, воскликнул: «Может ли кто-нибудь, могущественнейший Цезарь, быть признан виновным, если достаточно отрицать обвинение?» На что Юлиан ответил: «Можно ли доказать невиновность человека, если достаточно обвинить его?». «И это, — говорит Аммиан, — был один из многих примеров его гуманности».26
Его реформы нажили ему врагов. Чиновники, опасавшиеся его внимания или завидовавшие его популярности, отправляли Констанцию тайные обвинения в том, что Юлиан планирует захватить императорский трон. В ответ Юлиан написал роскошный панегирик императору. Констанций, не теряя подозрений, отозвал галльского префекта Саллюстия, который лояльно сотрудничал с Юлианом. Если верить Аммиану, императрица Евсевия, бездетная и ревнивая, подкупила слуг, чтобы они давали жене Юлиана абортивное средство всякий раз, когда она была беременна; когда же Елена родила сына, повитуха перерезала ее пупочную нить так близко к телу, что ребенок истек кровью до смерти.27 На фоне всех этих забот Юлиан получил от Констанция (360 г.) приказ отправить лучшие части своей галльской армии для участия в войне против Персии.
Констанций был небезоснователен. Шапур II потребовал вернуть Месопотамию и Армению (358 г.); когда Констанций отказался, Шапур осадил и захватил Амиду (ныне Диярбекир в турецком Курдистане). Констанций выступил против него и приказал Юлиану передать императорским легатам для кампании в Азии по 300 человек из каждого галльского полка. Юлиан протестовал, что эти войска были набраны при условии, что их не попросят служить за Альпами; он предупредил, что Галлия не будет в безопасности, если ее армия будет так истощена. (Шесть лет спустя германцы успешно вторглись в Галлию). Тем не менее, он приказал своим солдатам подчиниться легатам. Солдаты отказались, окружили дворец Юлиана, провозгласили его Августом — то есть императором — и умоляли оставить их в Галлии. Он снова посоветовал повиноваться, они упорствовали, и Юлиан, чувствуя, как и предыдущий Цезарь, что дело решенное, принял императорский титул и приготовился сражаться за империю и свою жизнь. Армия, отказавшаяся покинуть Галлию, теперь обязалась идти на Константинополь и посадить Юлиана на трон.
Констанций находился в Киликии, когда до него дошли новости о восстании. Еще год он воевал с Персией, рискуя своим троном, чтобы защитить страну; затем, заключив перемирие с Шапуром, он двинул свои легионы на запад, чтобы встретиться со своим кузеном. Юлиан выступил с небольшим отрядом. Он остановился на некоторое время в Сирмиуме (недалеко от Белграда) и там,
