набережной. Но струя подняла его вместе с тарой, сцапала и швырнула в общий поток. Страшная смерть ждала бедолагу в небе. Больше никто не решился добыть воды таким способом. За стеной, которой обернулась полноводная река, чудились раскаты грома. Или взрывов. Или выстрелов.
— Он сказал, на два дня всего хватит? — тревожно переспросила мама.
— Ерунда. Нам больше и не надо.
У папиного ободрения был такой тон, что я поняла: за двое суток мы либо выйдем к своим, либо умрём в пустыне. А рации на том свете без надобности. Брат робко попросил есть, и мама выдала ему батончик спрессованных опарышей. Мы на двадцати четырёх лапах двинулись по дюнам вдоль берега. Без привычной городской иллюминации вечерняя тьма спустилась мгновенно. Из-за туч не видно было ни ночного солнца — тёмно-красного гиганта Пламии, — ни других звёзд. Ни зги. Русло опустело, и теперь без ориентира — шума воды — мы боялись потерять берег. Чиджи верхом на маме держал банку с блесклявками, чтобы освещать нам путь на пару шагов вперёд. Но их света было недостаточно, чтобы разобрать направление. Папа споткнулся и вздохнул:
— Заночуем здесь.
Мама оплела паутиной себя и Чиджи. Получился воздушный, но тёплый кокон. Золотопряды славились гладким и стройным переплетением волокон, недаром мамин шёлк хвалили на сотню отшельфов в округе. Моя же вдовья паутина была ужас что такое: рвалась, путалась, местами сбивалась в комья, а кое-где провисала, оставляя дыры для сквозняка и дюнной пыли.
— Замри, я сплету тебе, — устало улыбнулась мама.
— Нет. Сама, — я больше не могла себе позволить быть ребёнком. — Слушайте, Чиджи спит. Расскажите про эзеров. Пап.
— Я уже достаточно рассказал в песка…
— Пап!
— Тише!
— Я не слабонервная! И не слабоумная. Смотритель сказал, насекомые берут пленных. Значит, им не только вода нужна?
— Вода-то им как раз и не нужна, — папа подбирал слова. — Это, что ли… пытка такая. Вода останется в небе, пока карминцы не сдадутся и не позволят высосать у себя столько крови, сколько захотят эзеры.
— Что? Крови? В смысле… им нравится убивать?
— Нет. То есть, разумеется, да. Но я имел в виду настоящую кровь. Карминцев или нашу — мою, твою…
Мама перебила, чтобы начать издалека, потому что от папиных слов я хмурилась с тупым выражением лица:
— Эмбер, знаешь, отчего вот эта саранча в клетке — не больше курицы? А наши имаго огромные. Это в школе проходят, ну вспомни.
— У саранчи несовершенная кровеносная система. У насекомых вообще плохой кислородный обмен. Из-за того, что нет эритроцитов. А у шчеров человеческие эритроциты при превращении переносятся в кровь имаго. И ещё у нас хитин пропитан силиконами, а у насекомых слишком хрупкий. И ещё у нас эндоскелет, а у саранчи…
— Всё так, только у эзеров тоже развился эндоскелет. К сожалению. Но ни одна муха не может вырасти слишком большой. Она просто задохнётся. Им неоткуда взять эритроциты, ведь папа правильно сказал: по сути, они насекомые, а не люди.
— Значит, эзеры — вот такая мелочь? — я покосилась на клетку.
— Нет, Эмбер, — сказал папа. — Точно такие, как мы с тобой. Даже повыше, пожалуй, — из тех немногих, что я повидал. Они заставляют пленных тяжело работать. И забирают их кровь, богатую живыми эритроцитами. Время от времени. Питаются одним рабом на протяжении месяцев, лет… Уж как повезёт с хозяином.
— Откуда ты так много знаешь?
— Дипломатам положено изучать чужие миры. Эзеры давно известны как похитители и кровожадные вивисекторы. Раньше они преследовали одинокие звездолёты наших колонистов, мой дед пропал по их вине. А потом эзеры сунулись на Урьюи. Я ещё маленький был. Атаку отразили дня за два: конфессии наших диастимагов вытурили эзеров, а ядерные коронады прижгли им хвосты на прощание. Это вторжение признали незначительным и даже в школьную программу не включили. Но я всегда любил историю… историю чудовищ. В имперских хрониках об эзерах целые трактаты есть.
Поэтому и работу папа выбрал с инопланетянами. Я поёжилась в дырявом коконе.
— Как-то… жутко. Чиджи прав — ведь это мы их едим. Насекомые — наш рацион.
— А мы — их. Эзеры не брезгуют мясом пленных — больных, слабых. Непокорных. Малень…
Мама запустила в него камушком:
— Всё! Прекрати, Уитмас. Эмбер, спать сейчас же.
Я так устала, что не доплела лежанку. Рухнула рядом с папой прямо на камушки. Никогда не спала вот так, голодная и на улице. Никогда не боялась, что с неба рухнет штурмовик, сдавленный до размера мячика и весом в целую башню. И никогда не думала, что за нами придут самые настоящие вурдалаки и людоеды. Не помню как отключилась. Помню только, кто-то подтыкал мне под спину кипу тёплой паутины. Удалось ли маме сомкнуть глаз в ту ночь?
Глава 3
Глобоворот
Утренние сумерки пахли гарью и тухлой рыбой. Отец сидел на верхушке дюны, закутавшись в палантин, и искал рабочие частоты, но пеленгаторы только трещали. Ни родного октавиара, ни даже карминской речи. В этом море больше не было волн.
Мы с Чиджи доедали бобовые галеты и впитывали первые карминские холода. Дневное белое солнце — Алебастро — едва пробивалось сквозь ледяной купол. Я проследила мамин взгляд в небо: за ночь вся вода с поверхности планеты поднялась вверх и застыла одним толстым мутным слоем. Где-то там примёрзла наша река. И тот неосторожный карминец, которого унесло вслед за бидоном. Первая смерть, что я видела.
Папа оживился и вскочил.
— Не пойму… чёрный дым. Местные!
Пёстрый шар катился вверх по бархану, а за ним чадило, как от пожара на свалке покрышек. Я пригляделась… Шар толкал гигантский навозник. Весь белый, он катил пёструю сферу по дюне, двигаясь задом, вниз головой. Из пасти у него валил угольно-чёрный дым.
— Бизувий, — выдохнул папа, — пустынная баржа. На них ездят местные бедуины. Дюнкеры. В этом шаре их прессованный скарб.
И верно: от комка то и дело отваливалось барахло, и пеший карминец палкой цеплял потерю и лепил на место. Ещё пятеро качались на приподнятом заду бизувия. Мы уже чуяли горючий смрад их табора. Возле шара бежала вразвалку стайка зверей с непомерно длинными клювами.
— Так себе гости, — пробормотала мама, отмахиваясь от дыма. — Эмбер, собери рюкзаки, пока еду не закоптило.
— И
