По мнению Д.С. Наливайко, П. делла Балле приписал казакам провиденциальную веру в то, что они возьмут Константинополь и сокрушат Турецкую империю. Но у нас нет сомнений в том, что этот современник, известный внимательным изучением казаков, в самом деле беседовал с некоторыми из них и что они вполне могли высказывать подобные суждения[21]. Более того, в той реальной обстановке казакам легче всего было «достать» до Стамбула, — венецианцам это сделать было труднее. Что же касается славянского мира, то здесь следует согласиться с П.А. Кулишом: «Одни только козаки смели мечтать об убиении гидры, засевшей в Цареграде, на развалинах древнего мира, среди християнских народов».
Сказанное, впрочем, не означает, что казаки непосредственно ставили перед собой цель овладения Стамбулом. Отмечая заблуждение некоторых историков, полагающих, что «казаки были далеки от мысли уничтожить турецкое владычество», в то же время нельзя не видеть, что между идеями, мечтами и помыслами, с одной стороны, и реальными планами и выбором целей — с другой, была дистанция большого размера, и это мы увидим при рассмотрении деятельности самозванца Яхьи и казачьего похода 1625 г.
Идея же освобождения Царьграда продолжала витать в воздухе на Днепре и Дону и после Азовской эпопеи. В самый разгар тяжелейшей войны украинцев, в 1649 г., русские послы Григорий Неронов и Григорий Богданов слышали на Украине разговоры о том, что по окончании войны с поляками Войско Запорожское вместе с союзным Крымом пойдет на Турцию, «и греки… им, казакам, вспоможенье чинить будут, а грек… православных християн много; и Турская земля без бусурман пуста не будет, и будут жить все православные християне против прежнего, как преж сего благочестивая вера была при царе Костянтине».
Между прочим, сами османы, во всяком случае некоторые из них, допускали возможность взятия казаками Стамбула. Турки, отмечали современники, «не считают невозможным, что они (казаки. — В.К.), будь у них побольше счастья, могли бы овладеть городом». В первой половине и середине столетия среди христианского населения Османской империи распространялся слух, что будто бы у самих турок существует пророчество, согласно которому владычество мусульман подходит к концу, а Стамбул будет отнят у них русскими. В 1645 г. грек Иван Петров, советуя царю Алексею Михайловичу направить против Турции донских казаков и ратных людей, говорил, что если это случится, то в результате «султану турскому будет большое посрамление, и он смирится, потому что в книгах своих обретают, что царство их будет взято от русского народа». Через два года митрополит Силистрийский Иеремия заявлял в Посольском приказе в Москве, что «опасение у турчан большое от донских казаков, а от немцев (западноевропейцев. — В.К.) такого опасения нет, потому что… у них (турок. — В.К.) описует взяту быть Царьграду с сея госу-дарские стороны».
По вопросу, могли ли казаки взять Стамбул и если могли, то при каких условиях, из историков высказались Н.И. Краснов и П.А. Кулиш. Первый считал, что если бы Россия вовремя поддержала донцов, то «и Синоп, и Трапезунд, а пожалуй, и Царьград давно были бы наши». По мнению Н.И. Краснова, казаки при поддержке Московского государства могли «легко… еще при царе Алексее сделаться владыками Понта и, овладев Керченским проливом, Синопом и Трапезунтом, подготовить овладение Царьградом. Если последовательное занятие анатолийских приморских городов потребовало бы полстолетия, то первенство на Черном море могло совершиться еще до вступления на престол великого преобразователя России (Петра I. — В.К.)». Если бы казаки «остались распорядителями Азовского и Черного морей, то по логике исторических событий, наверно, ранее самой России, но, разумеется, с ее поддержкою сделались бы обладателями Анатолии, Румелии, а затем и самого Константинополя». Для всего этого требовался коренной поворот российской внешней политики. Его, однако, не произошло, и Н.И. Краснов философски замечал, что «выше логики событий есть еще Провидение, поворачивающее судьбы народов и царств по неведомому нам плану».
П.А. Кулиш полагал, что казаки могли бы реально взять Стамбул в случае одновременного антиосманского восстания столичных христиан. Говоря об одном из сильнейших христианско-мусульманских столкновений в Стамбуле, произошедшем в 1590-х гг. и сопровождавшемся гибелью нескольких десятков тысяч человек, историк замечал: «Недоставало в этот критический момент явиться в Босфоре разбойникам-козакам, и християнский мир давно бы освободил из рук азиятских варваров колыбель своего просвещения (Константинополь. — В.К.). Но козакам в это время предстояла борьба с усердными слугами Христова наместника (католиками-поляками. — В.К)… им предстояла Солоница (поражение 1596 г. — В.К.)…»
В 1590-х гг. казаки находились еще на подступах к начавшейся позже морской войне у анатолийского побережья и на Босфоре. В период же мощных казачьих набегов, угрожавших непосредственно Стамбулу, восстания христиан в османской столице не произошло.
Как бы то ни было, идея сокрушения турецкого господства и освобождения Царьграда, разделявшаяся казаками, была полезна «казачьему делу». Она приподнимала босфорские и прочие набеги на качественно новый уровень, соединяла казачью войну с европейской антиосманской борьбой и обеспечивала Войску Донскому и Войску Запорожскому широкую международную поддержку.
2. Воюющие стороны
Османская империя была невероятно грозным и опасным противником. В XVI в. она как раз достигла наибольшего могущества и являлась великой мировой державой. Ее огромная армия, обладавшая громадным опытом ведения боевых действий, имела закаленных, стойких, выносливых и храбрых солдат и, как полагали современники, «самое совершенное в мире» вооружение. «Пионеры военного искусства своего времени, первые, кто освоил тяжелую артиллерию, непобедимые в открытом поле в кавалерийском напоре орды, неуязвимые за своими "палисадами" пехотинцы — янычары, турки великого века, — по характеристике Л. Кинросса, — были беззаветно преданными своему делу бойцами, прекрасно обученными и высокодисциплинированными, ведомыми и вдохновляемыми трезвомыслящими и компетентными командирами, какими очень часто не были их противники того периода».
Османский военно-морской флот еще в XV в. превратился в грозную мировую силу, а к середине следующего столетия, своего «золотого века», господствовал на Средиземном море и до битвы при Лепанто 1571 г. считался непобедимым. Он был огромен по количеству кораблей. Уже в осаде и взятии Константинополя в 1453 г. участвовали 16 турецких трирем и бирем, около 15 обычных галер, приблизительно 75 фуст, 20 парандарий и множество шлюпок и парусных лодок, — всего источники называют от 250 до 480 судов.
Согласно подсчетам венецианского байло в Стамбуле Даниэле Барбариго, в 1564 г. в турецкой столице находились на плаву, в доках и на верфях 153 галеры, 4 галиота и 10 маон, на Родосе — 10 галер, в Александрии — 6, на Лесбосе — 2 и на Эвбее — 1 галера; кроме того, в состав имперского флота входили североафриканские корсарские галеры и галиоты, из которых 56 находились в Алжире и Боне, 21 — в Триполи и 11 — в непосредственных действиях на море. В сражении при Лепанто у турок имелось около 300 галер и галиотов, большинство которых, правда, было потеряно, но уже в 1573 г. османский флот насчитывал 280 галер, 12 маон, 12 фуст и значительное число транспортных судов.
Военно-морские силы Турции обладали кораблями и судами разных типов и назначения, от огромных баштард до малых лодок (подробно см.: 627), с хорошими экипажами. В них было много опытных моряков, в частности греков, и морских офицеров, в числе которых видное место занимали ренегаты из всех морских стран Европы. Этот флот постоянно воевал, и война, обучая экипажи, давала им несравненный военный опыт. Турецкие морские солдаты, отличавшиеся фанатичной личной храбростью, являлись превосходными абордажными бойцами. Абордаж же был излюбленным приемом османской морской тактики: турки, как пишет Иоганн Вильгельм Цинкайзен, «врывались со страшным криком на вражескую палубу и, сражаясь там человек против человека как львы, подвергали мечу все, что они могли найти и настигнуть. Смелая, стремительная атака при этой тактике, которую они, вероятно, позаимствовали у корсаров… обеспечивала часто победу османам».
Лучшими военными моряками Турецкой империи как раз и являлись североафриканские корсары — закаленные, дерзкие и не знавшие страха воины, действовавшие на Средиземном и Черном морях и выходившие в Атлантику и Индийский океан. Это были в основном «турки по профессии», как их назвал испанский современник, бенедиктинец Д. Хаэдо. Две трети корсарских капитанов Алжира в 1588 г. составляли европейцы — итальянцы, ирландцы, шотландцы, датчане и проч. Именно корсары дали Турции наиболее известных и выдающихся флотоводцев[23].
