– Зачем тебе напильник? – недоверчиво спросил дворник. – Всё хулиганство! Вечор тоже мальчишка из шестнадцатой квартиры попросил – отвёртку, а сам, чертяка, чужой ящик для писем развинтил, котёнка туда сунул, да и заделал обратно. Жиличка пошла газеты вынимать, а котёнок орёт, мяучит. Газету исцарапал, нагадил, да полтелеграммы изодрал от страха. Насилу разобрали. Не то в телеграмме «развожусь», не то «не развожусь», не то «разводиться не хочу, но другую завёл».
– Мне, дядя Николай, такими глупостями заниматься некогда, – сказал я. – У меня айпод сломался. Ну вот… там подточить надо.
– То-то, глупостями не заниматься! Что это к нам во двор этот прощелыга Юрка зачастил? Ты, парень, смотри! Тут хорошего дела не будет. Возьми напильник в ящике. Да бельё захвати. Вон за шкапом узел. Прачка в обед за деньгами прийти обещалась. Отец-то ничего не пишет?
– Пишет! – схватив напильник и взваливая на плечи узел, ответил я. – Он, дядя Николай, всё что-то там взрывает… грохает… со стервятниками борется… Я, дядя Николай, расскажу потом, а сейчас некогда.
Отовсюду, где только мог, я собрал старые ключи и, отложив два, взялся за дело.
Работал я долго и упрямо. Испортил один ключ, принялся за второй. Изредка только отрывался, чтобы напиться из-под крана. Пот выступал на лбу, пальцы были исцарапаны, измазаны опилками и ржавчиной. Я прикладывал глаз к замочной скважине, ползал на коленях, освещал её огнём спички, смазывал замок из маслёнки от швейной машины, но он упирался, как заколдованный. И вдруг – крак! И я почувствовал, как ключ туго, со скрежетом, но всё же поворачивается.
Я остановился перевести дух. Отодвинул табуретку, собрал и выбросил в ведро мусор, опилки, сполоснул грязные, замасленные руки и только тогда вернулся к ящику.
Дзинь! Готово! Выдернул ящик, приподнял газетную бумагу и увидел чёрный, тускло поблескивающий от смазки боевой браунинг.
Я вынул его – он был холодный, будто только что с ледника. На левой половине его рубчатой рукоятки небольшой кусочек был выщерблен. Я вынул обойму; в ней было шесть патронов, седьмого недоставало.
Я положил браунинг на полотенце и стал перерывать ящик. Никаких денег там не было.
Злоба и отчаяние охватили меня разом. Полдня я старался, бился, потратил столько драгоценного времени – и нашёл совсем не то, что мне было надо.
Я сунул браунинг на прежнее место, закрыл газетой и задвинул ящик.
Новое дело! В обратную сторону ключ не поворачивался, и замок не закрывался. Мало того! Вынуть ключ из скважины было теперь невозможно, и он торчал, бросаясь в глаза сразу же от дверей. Я вставил в ушко ключа напильник и стал, как рычагом, надавливать. Кажется, поддаётся! Крак – и ушко сломалось; теперь ещё хуже! Из замочной скважины торчал острый безобразный обломок.
В бешенстве ударил я каблуком по ящику, лёг на кровать и заплакал.
Вдруг знакомый протяжный вой донёсся из глубины двора через форточку. Это уныло кричал старьёвщик.
Я вскочил и распахнул окно. Во дворе, кроме маленьких ребятишек, никого не было. Молча поманил я рукой старьёвщика, и, пока он отыскивал вход, пока поднимался, я озирался по сторонам, прикидывал, что бы это такое ему продать.
Вон старые брюки. Вон куртка – локоть порван. А если прибавить коньки? До зимы долго. Вон рубашка – всё равно рукава мне коротки. Старая приставка «Нинтендо»! Наплевать… теперь не до игр. Я свалил всё в одну кучу, вытер слёзы и кинулся на звонок.
Вошел старьёвщик. На груди его болтался бейдж с надписью «Покупаю сэконд-хэнд» и названием конторы, которую он представлял. Подобных контор в последнее время что-то много расплодилось. Цепкими руками он ловко перерыл всю кучу, равнодушно откинул коньки. Крючковатым пальцем для чего-то ещё больше надорвал дыру на локте куртки, высморкался и сказал:
– Шесть рублей.
Как шесть рублей? За такую кучу всего шесть рублей, когда мне надо не меньше тридцати?
Я попробовал было торговаться. Но он стоял молча и только изредка лениво повторял:
– Шесть рублей. Цена хорошая.
Тогда я притащил старые валенки, кухонные полотенца, мешок из-под картошки, отцовские сандалии, наушники, облезлую заячью шапку и все пятнадцать виниловых пластинок Фрэнка Синатры, почему-то необычайно любимого отцом, а мне совершенно неинтересного. Опять так же быстро перебрал он вещи, проткнул пальцем в валенках дыру, отодвинул наушники и сказал:
– Пять рублей!
Как пять рублей? За такую кучу, которая теперь заняла весь угол, – шесть да пять, всего одиннадцать? Каждый из дисков Синатры стоил в магазине не меньше трёшки!
– Одиннадцать рублей! – вскидывая сумку, сказал старьевщик. – Хочешь – отдавай, нет – пойду дальше.
– Постой! – с испугом, который не укрылся от его маленьких жёстких глаз, сказал я. – Ты погоди, я сейчас ещё…
Я пошёл в соседнюю комнату. Старьё больше не подвёртывалось, и я раскрыл платяной шкап. Продать ударную установку или стереосистему даже в такой сложный жизненный момент мне в голову не приходило. Другое дело – тряпьё Валентины.
Сразу же на глаза мне попалась её серо-коричневая меховая горжетка. Что это был за мех, я не знал. Но я уже несколько раз слышал, что она чем-то Валентине не нравится.
Я сдёрнул её с крючка. Она была пушистая, лёгкая и под лучами солнца чуть серебрилась. Стараясь, насколько возможно, быть спокойным, я вынес горжетку и небрежно бросил её перед старьёвщиком на стол.
Стоп! Теперь уже я подметил, как блеснули его рысьи глазки и как жадно схватил он мех в руки!
Теперь цену он сказал не сразу. Он помял эту вещичку в руках, чуть растянул её, поднёс близко к глазам и понюхал.
– Семьдесят рублей, – тихо сказал он. – Больше не дам ни копейки.
«Ого! Семьдесят!» – испугался я, но так как отступать было уже поздно, то, собравшись с духом, я сказал:
– Как хочешь! Меньше чем за девяносто я не отдам.
– Молодой иунуш, – громко сказал тогда старьёвщик, – я не спорю! Может быть, эта вещь и стоит девяносто рублей. Надо даже думать, что стоит. Но вещь эта не твоя, молодой иунуш, и как бы нам с тобой за неё не попало. Семьдесят рублей да одиннадцать – восемьдесят один. Получай деньги – и всё дело.
– Как ты смеешь! – забормотал я. – Это моё. Это не твоё дело. Это мне подарили.
– Я не спорю, – усмехнулся старьёвщик. – Я не спорю. Сейчас всё смешалось. Молодая девушка носит сапоги и шинель солдатский, молодой иунуш носит дамские туфли и меховой горжетка, – такой порядок, такой нравы. Но не похож ты, молодой иунуш, на того самого, который ходит в дамских туфлях и горжетке в аморальный нэпманский клуб. Бери скорей деньги – и конец делу.
Я взял деньги. Но конец делу не пришёл. Дела мои печальные только ещё начинались.
На другой день я наконец-то докачал все имеющиеся в сети видеоуроки барабанного мастерства и принялся за просмотр. Среди старых закачек нашёлся художественный фильм о молодом барабанщике. Он убежал от своей злой бабки-эксплуататорши и пристал к революционной колонии хиппи, которая одна сражалась против всего заскорузлого и старого мира.
Мальчика этого заподозрили в измене. Мол, бабка твоя капиталистка, наёмный труд использует и прибавочную стоимость варварскими методами плодит. С тяжёлым сердцем он скрылся из колонии. Тогда лидер колонистов и рядовые хиппи окончательно уверились в том, что он – вражеский капиталистический лазутчик.
Но странные дела начали твориться вокруг поселения.
То однажды, под покровом ночи, когда часовые не видали даже огоньков на концах своих косяков, вдруг затрубил сигнал тревогу, и оказывается, что враг, разнузданный полицейский десант, подползал уже совсем близко.
Тощий же и трусливый музыкант-неудачник Чарли со свастикой на лбу, тот самый, который оклеветал юношу, выполз после столкновения с полицией из канавы и сказал, что это сигналил он. Его представили к награде – четырём офигенным тёлкам.
Но это была ложь.
То в другой раз, когда колонии приходилось туго и все умирали от ломки в развалинах угрюмой фермы, затерянной в такой глухомани, что её не мог найти даже на карте ни один смельчак-доброволец, на остатках зубчатой кровли вдруг взвилась радиоантенна и эфир пронзил истошный сигнал о помощи. Сигнал неистовствовал, метался по всему радиодиапазону и взывал к соседним колониям хиппи с просьбой о помощи.
Помощь – пакет отборного кокаина – пришла.
А проклятый музыкант Чарли, который ещё с утра валялся в отключке в подвале, опять сказал, что это сделал он, и его снова наградили – уже восемью тёлками.
Ярость и негодование охватили меня при просмотре этого фильма, и слёзы затуманили мне глаза.
«Это я… то есть это он, смелый, хороший мальчик, который крепко любил всех на свете, опозоренный, одинокий, всеми покинутый, с опасностью для жизни подавал тревожные сигналы».
