Читаем без скачивания Прекрасная эпоха - Николай Дмитриевич Соболев

что я совсем не тот, кем был до Геок-тепе? Что во мне, как при известии о смерти матери, как после похорон родителей, нечто безвозвратно исчезло? Неужели не видят? Эх, мудрецы!

— Диктатура сердца? О, нет, только не это, — прервал я Обер-прокурора. — Диктатура воли! Твердой и непоколебимой!

Он удивленно захлопал совиными глазами, задумался, вернулся к великим князьям. Мои слова требовалось осмыслить.

Зато «болото» заволновалось, словно ветер пронесся по галерее. Эти быстро сообразили, что за формулировкой «государственные преступления» может скрываться не только борьба с бомбометателями. Это Лорис-Меликов всех пытался очаровать, со всеми любезничал, крутился по-кавказски. Но я-то другой, известен своей неудержимостью, непредсказуемостью, да еще с порога объявил, что со мной все будет иначе. Неужели сейчас гамузом навалятся? Нет, выбрали делегата — замшелый пень, в бородавках, кладбищенских маргаритках* и пигментных пятнах, украсивших плешь с тремя волосинками, приблизился ко мне. Золото и ордена на его мундире смотрелись насмешкой над формой, а сам он — насмешкой над отчизной.

* * *

Кладбищенские маргаритки — старинное название возрастных кератом, нечто вроде родинок

Его долгая речь, произнесенная шамкающим беззубым ртом, сводилась к одному: ты нас не трогай, и мы тебя не тронем; хочешь заводы, прииск — можем соломки подстелить. А наши поляны не трожь!

Это предложение, само по себе оскорбительное, открывало мне глаза на многое. Как вспышка озарения, как резкий порыв ветра, одним своим мощных выдохом снявший весь багрянец с осеннего леса. Как орудийный залп, превративший слабый редут в месиво из земли и плоти. Вся эта самодержавная якобы твердь на самом деле — топкая зыбь. Пустоцвет! Эфир! Блестящая мишура! Золотое шитье на мундирах, пустые слова о славе русского оружия от тех, кому на эту славу плевать! Им нужно лишь одно: держаться среди избранных, кому позволено извлекать ренту из страны в целом и армии в частности. Они окружают трон, а поэтому — неприкасаемые! Это и есть самодержавие? Или полное извращение его идеи? Ради того, чтобы набивать карманы⁈

О, за свое счастье эти мерзавцы готовы держаться зубами! Никого не пожалеют! Всех сметут! Даже царя, самодержца, символ… Символ — чего? Их всесилия⁈

— Плюнуть бы им в хари, а затем кулаком вмазать, по-русски, — не удержался от реплики Дядя Вася.

Спасать! Срочно спасать Россию!

— Патронов! Дайте больше патронов!

Нет! Сейчас рано с ними начинать войну. Сперва нужно выбить тех, кто позубастее. Но и потакать им не стоит.

— Отдайте мне Трепова и Комиссаржевского, а также тех, кто связан с воровством интендантским во время войны, — шепнул я старичку.

Сановник задумался.

— Не много ли просишь? На великого князя Николая Николаевича готов замахнуться?

— Суд решит.

— Суд? — искренне удивился «божий одуванчик», в его представлении верховная власть, тем паче императорская фамилия были неподсудной. — Ну-ну, дерзай, ворон ворону глаз не выклюет. Если договоримся, в одном от нас помощи не жди: как ни тужься, хоть обещай, хоть не обещай, все равно к тебе ходоки примутся бегать.

— Как-нибудь разберусь.

Дедок с напыщенным видом проследовал к своей группе. Его тут же окружили, посыпались вопросы, жесткие реплики, бессвязные вскрики. Уже прикидывают, как на меня поводок накинуть аль как ославить перед царем? Петербург стоял и стоять будет на придворных интригах…

— Ваше Высокопревосходительство! — сунулся сбочку подполковник Ширинкин. — С Фонтанки просили доложить: арестована Софья Перовская.

* * *

По здравому рассуждению, все совершенное народовольцами выглядит чистейшим безумием, но тем не менее оно совершено, все препоны отринуты, бесы народились, окрепли, вооружились, распределили цели и задачи и нанесли удар, да не один, а целых шесть. И вот результат последнего — за спиной главной бомбистки захлопнулись двери женского отделения камер для подследственных на Фонтанке, четко сработал околоточный, разыскавший квартиру Перовской по фотографической карточке и арестовавший ее на улице. Выход для нее отсюда только один — на плац, где сколотят виселицу для нее и ее подельников. Великий князь Сергей Александрович при смерти, врачи бессильно разводят руками, а за его жизнь цена может быть взята только одна, каторгой террористы не отделяются.

Лязгнули железные замки, решетки, сквозь небольшие оконца скупо пробивался бледный свет, затхлый воздух, лампадка на стене — мне стало жутко, хотя никто меня свободы не лишал и здесь задерживать не собирался.

— Арестованная девица Перовская Софья доставлена в тюремный замок в исправном состоянии, — доложил мне главный надзиратель.

— Где я могу с ней поговорить?

— Я проведу, Ваше Высокопревосходительство.

Мы вошли в комнату, где, по-видимому, работали следователи с узниками — в безликое помещение, от стен которого веяло безнадежностью. Я занял один из двух неудобных стульев, намертво прикрученных к полу.

— Сейчас доставлю арестантку.

— Миша, — ожил Дядя Вася. — Я поговорю, без твоих интеллигентских штучек.

Вы хотите преступить нормы поведения с женщиной?

Дядя Вася вздохнул.

— Ты видишь в ней даму, а она террористка. И фанатичка чистой воды.

И это повод для того, чтобы я всю оставшуюся жизнь чувствовал себя негодяем?

— Решай, что тебе важнее.

Минутное колебание, и все же я согласился. Не без внутренней дрожи, но и с надеждой на мою чертовщину, на его нравственный стержень, в существовании которого имел возможность не раз убедится.

Ввели Перовскую в «исправном состоянии» — юмористы, эти жандармы. Она мне напоминала фарфоровую куклу и ростом, и голубыми глазами на круглом личике, и бледностью щек, и какой-то мертвой отстраненностью — в ее спокойствии читалось не смирение, а принятие своей жертвы и ее последствий. Она внимательно на меня взглянула, в глазах на мгновение явилась и тут же пропала искра интереса. Реснички захлопнулись. Кукла!

Дядя Вася молча сверлил ее взглядом, даже не предложил присесть, не встал при ее появлении, пауза затягивалась.

Первой не выдержала террористка:

— Зачем вы вмешались, вы — воплощение рыцарства в глазах народа? Убить главного надзирателя Мертвого дома — это благое дело…

Она замолкла, разглядев в моих глазах насмешку.

— Не ждите от меня признаний, — она затеребила кружевной воротничок, изменяя своему спокойствию. — Почему вы молчите⁈

Молчание Дяди Васи давило. Перовская не выдержала, подошла к столу, уселась без спроса. Теперь ей приходилось задирать голову, чтобы посмотреть мне в лицо.

— На канале вас сопровождал убийца моей матери, — слова Дяди Васи упали как камень.

Перовская вспыхнула, плотно сжала губы.

— Это личное дело, — снова уронил Дядя Вася.

Софья уставилась в угол комнаты.