я только начинал самостоятельную торговлю, лавка у меня была чуть подальше, рядом с большой мечетью, и я, можно сказать, каждый день ходил мимо кондитерской хаджи Мутиша. Молод я был тогда и любил полакомиться. Как взгляну, бывало, на все эти сладкие пончики, печенье, пирожные и румяную пахлаву — так и заурчит в животе. Раз пройду, два пройду, на третий заверну и съем кусок пахлавы; день-другой пройдет, опять меня туда тянет, опять кусочек съем.
«Донё-о-о, — говорю я себе, — держи-ись! Это тебя до добра не доведет! При таких расходах тебе и десятки не накопить, а ты гляди, пока не поздно, избавляйся от соблазна и становись человеком». Стал я тогда мозгами шевелить. Думал, думал и придумал. Однажды говорю матери:
— Мама, — говорю, — сделай мне полный противень пахлавы.
— Да ты что, сынок, уж не рехнулся ли? Какая это пахлава тебе в голову втемяшилась?
— Обыкновенная, — говорю. — Пахлава!
Взял я муки, купил масла, отсыпал немного сахару и выложил все на стол. А мать и говорит:
— Да ведь я, сынок, ничего мучного, кроме мамалыги и оладий, никогда не стряпала. Откуда мне знать про пахлаву? Когда-то, — говорит, — пекла проштыпальник[4] твоей племяннице, Тяниной дочке, но вышел такой клеклый, что даже кошки есть не стали.
— Ничего, — говорю, — тем лучше, что не знаешь. Это как раз то, что мне надо!
Засучила мать рукава, месила-крутила, жарила-парила и такую пахлаву сделала, — возьми да брось. Недомешанная, непропеченная, с комками муки и ничуть не сладкая. И вот я, милок, зажмурился да как навалился на эту пахлаву натощак… Уж я ее уминал, уж я лопал, уж я наворачивал, пока тошно не стало. Ел, ел, ел — аж назад полезло. Объелся, и так мне муторно стало, что с тех пор ни разу и не вспомнил про пахлаву. Одним словом, вылечился, — тридцать лет прошло, а как увижу ее, тошнота к горлу подступает. И тебе то же советую. Выпей как-нибудь десять — двадцать стаканов чаю, остывшего и без сахара, и смотреть на чай не захочешь — вот тебе и экономия!
Ничего ему не возразил Коста Кафеджия. Слушал, глядел на него и только за коленку себя пощипывал.
Вот какой у нас «экономист» Доне Дудун. Но напоследок он что-то сдавать стал. То ли смерть почуял, то ли от старости переменился, но начал так сорить деньгами, будто забыл про завтрашний день.
Вот, например, прошлой осенью, около петрова дня, прошел слух, что Кондов-сынок, живописец, тот самый, который нарисовал на потолке Новенской церкви деда Саваофа на манер гайдука Сидера, тяжело заболел. Не успели люди узнать про это, как паренек взял да умер и, по правде сказать, не от болезни, а с голоду. Сирота он был, ни близких, ни родных. Кое-кто из друзей пошли по лавкам собирать на похороны. Ходили, ходили, зашли и к Дудуну.
— Так и так, — говорят, — дядюшка Доне, случилось такое с беднягой, вот мы и решили собрать немного деньжат, чтобы обрядить его, как положено. Дай, — говорят, — и ты, сколько пожелаешь.
Дудун поглядел, поглядел на них из-под очков, что-то пробормотал и стал листать свою тетрадку.
Листал, вертел, нашел что надо, поразмыслил и говорит:
— Дайте, — говорит, — вашу бумажку!
Дали ему подписной лист, он поправил очки, взял перо и записал целых десять левов.
— Ну и ну, — удивились друзья художника, — привелось увидеть, как из кирпича масло закапало!
И ждут, когда он им деньги отсчитает. А Дудун сунул руку в ящик, подал один лев и говорит:
— Девять левов, ребята, покойный мне задолжал за желтую краску, — говорит. — Вот тут черным по белому записано. У меня без обмана. Все равно, — говорит, — эти деньги пропащие, но я ему прощаю долг. Одним словом, ставлю крест, не буду требовать ни денег, ни процентов, ничего. А один лев даю от себя, вот и выходит десять, как записано в вашей бумажке. Пусть уж, — говорит. — От души даю. И не жаль мне этих денег. Царство ему небесное, парнишке. Хороший парень был, но не сумел толковым делом заняться. Царство ему небесное, — говорит, — и вечная память.
И трижды перекрестился.
ПРОМАШКА СТАРЕЙШИН
Дако с детства был никудышным человеком. Когда остался сиротой, понесло его в Румынию да Молдавию, долго он скитался, совсем было вестей не подавал, как вдруг однажды летом вернулся, оборванный, как цыганская сума, но в высокой овчинной пастушеской шапке. Стал он слоняться по деревне, словно чокнутый, за дело не берется и в дорогу не трогается. Взяли тогда его в оборот близкие и родственники, особенно Костадин, дядя по матери, и быстренько женили на Стане Тряпкодимовой, пусть, дескать, ковыряет отцовский тощий пустырь, да и над домом все ж труба дымиться будет. То ли притомился тогда Дако, то ли опостылело ему скитаться по чужим землям, но он не стал упираться. Сыграли наскоро свадьбу, дядя подарил ему бесхвостую корову, продали часть земли и купили вторую; с кого полоз, с кого — колесо, и стал Дако домовладельцем. Просидел он осень, просидел и зиму, но как повеяло весной, зацвели цветочки, заворошил ему чуб ветер с моря, снова потянуло его вдаль. Зимой глаз от царвулей[5] не подымал, а теперь стал по верхам глядеть, выше тополя, что во дворе хаджи Дончо растет, и вот однажды ночью вылез, как суслик, из-под одеяла так, что Стана и не почувствовала, закинул суму за плечо, и с тех пор о нем ни слуху, ни духу.
Девять лет прождала его горемычная жена. Девять лет, одинокая, как кукушка, хлопотала по хозяйству и все надеялась, но даже весточки не дождалась, и последняя надежда у нее угасла. Как ни говори, живое существо, тем более, молодуха — один заглядится, другой словечко закинет, а всякая душа обману поддается. Да и какая женщина устоит перед окаянным загорцем, которого нелегкая занесла в нашу деревню! До чего отчаянный, и такой пакостник, браток, что другого такого не сыщешь. Глядишь, тут подожгли кучу веток для скота, здесь — собаку повесили, там на посиделках дело до драки дошло — всюду он заводила. И хитер, дьявол, ловчит-мудрит и никак в капкан не попадается.
Стал он увиваться ужом возле Станы и не мытьем взял, так катаньем, но, прости за выражение, сладилось у них дело. До чего же он, пройдоха из пройдох, закрутил и приворожил ее: вскинула голову бабенка, взыграла, повязала белый платочек, будто заневестилась! И язычок у ней оказался — слова поперек не скажи! А скажешь, сразу под корень срежет.
— Стана, милая, — говорит ей
