Озадаченная Эриния застегнула на шее цепь, и тяжелая кошка спряталась между грудей. Девушка встретила встревоженный взгляд отца, и внутреннее чутье подсказало ей, что он собирается сообщить что-то такое, о чем ей лучше не знать.
— Не нужно больше ничего говорить!
Фархаддин взял ее руку, но тут новый приступ боли настиг его. Задыхаясь, он подождал, пока боль немного отпустит, затем снова заговорил:
— Я позволял тебе считать меня своим отцом… И уже этим лгал тебе.
В душе Эринии нарастало беспокойство.
— Но ведь ты и есть мой отец.
После продолжительного молчания Фархаддин медленно покачал головой.
— Пусть, девочка, пусть так. Однако знай, что ты не дитя моей плоти, хотя всегда была дочерью моей души. Постарайся не судить меня слишком строго.
Потребовалось время, чтобы Эриния вновь обрела дар речи, и когда она заговорила, ее голос прозвучал чуть-чуть громче шепота:
— Разве я не твоя дочь?
— Слушай внимательно и постарайся простить меня. В тот год, когда умер мой отец, оставив владельцем огромного поместья и земель по ту сторону реки, мне было всего девятнадцать — лишь на два года больше, чем тебе сейчас.
Однажды мне потребовалось отправиться вниз по Нилу, в град великого Искендера, чтобы купить рабов для работы на полях. Ведь приближалось время сбора урожая. Мне еще никогда не приходилось бывать так далеко от дома без отца, поэтому меня особенно манили соблазны большого города.
Эриния почувствовала себя хрупким листком папируса, который слишком долго сушили на солнце. Боль терзала ее все сильнее, и она с трудом держалась, чтобы не лишиться чувств. Отец моргнул, и Эриния увидела, как в глубине его глаз блеснули слезы.
— Не нужно ничего мне рассказывать, раз это так для тебя тяжело!
Фархаддин слегка приподнял иссохшую руку, призывая девушку к молчанию.
— Народу на рынке было немного. Я купил пятерых рабов и уже собирался уходить, когда заметил съежившуюся в тени женскую фигурку. Я попросил работорговца вывести ее на свет, чтобы получше разглядеть. Когда он вывел ее вперед и сдернул с нее грязное покрывало, я увидел перед собой самую прекрасную женщину из всех, которых когда-либо встречал, и сильно испуганную. Вскоре я понял, почему работорговец не решился выставить ее вместе с другими: она ждала ребенка. Как ты понимаешь, не всякий станет покупать женщину, которой вскоре предстоит рожать, да и плату берут двойную — за рабыню и за еще не рожденного младенца. А ведь рабыни очень часто умирают при родах, что и случилось с моей прекрасной Ифигенией.
Эриния почувствовала, будто невидимая рука сжала ей сердце. Потребовалось время, чтобы она смогла перевести дух. Весь ее мир, оказывается, был выстроен на лжи. Человек, которого она любила как отца, на самом деле вовсе им не был. А мать ее была рабыней!
Глаза Фархаддина внезапно прояснились, похоже, боль немного отпустила его.
— В то самое мгновение, когда твоя мать посмотрела на меня и я заглянул в ее печальные глаза, меня поразило такое сильное чувство, что я должен был опереться о стену, чтобы устоять на ногах. Если бы работорговец догадался, что я на все готов ради Ифигении, он запросил бы неимоверную цену, и я бы ему заплатил. Я привез ее домой и сделал своей любимой женой. Она была нежна со мной, но я знал, чувствовал, что сердце ее принадлежит другому. Но меня это не волновало, потому что я любил ее и хотел, чтобы она была счастлива. Только совсем скоро мне пришлось, сжимая ее в объятиях, увидеть, как она уходит из жизни.
Он снова повернулся к Эринии:
— Но частица моей Ифигении всегда оставалась со мной, потому что у меня была ты. Ты явилась для меня драгоценнейшим даром, и я часто благодарил богов за такую дочь.
Глаза Эринии наполнились слезами, но она изо всех сил старалась удержать их.
— Если не ты мой отец, тогда кто он?
— Ифигения ничего не рассказывала мне о своей прошлой жизни, и я не настаивал. Она просила меня взять на себя заботу о тебе и оберегать тебя. Я понял только, что она из очень знатного рода, царского, или, быть может, жреческого. Но тайна ее ушла вместе с ней в могилу, и ты, скорее всего, никогда не узнаешь, кем была твоя мать. Наверное, это и к лучшему.
Господин Фархаддин кивнул в сторону подвески.
— Ты уже догадалась, что это не безделушка. Возможно, это и есть ключ к тайне твоего происхождения. Но я заклинаю тебя держать ее в секрете. Твоя мать ужасно боялась чего-то или кого-то, связанного с ее прошлым, и причина ее страха, должно быть, весьма серьезна.
Эриния была в замешательстве, ее одолевали одновременно боль и обида. Девушке казалось, что душа ее опустошена — все, что она знала, оказалось ложью.
— Отец! — воскликнула она в отчаянии, бросаясь на колени и сжимая руку больного. — Даже твоя родная дочь, одной с тобой крови, не могла бы любить тебя больше, чем я!
Он нежно коснулся ее руки.
— Обещай мне, что всегда будешь считать меня своим отцом. Обещай!
Девушка сделала попытку улыбнуться.
— Это обещание нетрудно сдержать.
По выражению лица старика и по тому, как он старательно избегал ее взгляда, Эриния поняла, что он еще не все ей рассказал.
— Я сдержал обещание, данное твоей матери, но я должен объяснить, почему не могу оставить тебе свои земли и имущество.
— Прошу тебя, не говори об этом, отец! Для меня все это не имеет значения.
— Ты должна знать, что если останешься здесь, то подвергнешь себя большой опасности. Думаю, ты догадалась, о ком я говорю.
Эриния кивнула:
— Мой двоюродный брат, Баррак. — Одно упоминание этого имени вызвало в памяти Эринии образ человека, которого она презирала и ненавидела больше чем кого-либо. — Баррак — твой племянник, твоя родная кровь. Будет справедливо, если он станет твоим наследником.
— Нет, дело совсем не в родстве, — глубоко вздохнув, сказал Фархаддин. — Ему известны обстоятельства твоего появления на свет и то, что ты на самом деле не моя дочь. Если бы я назвал тебя своей наследницей, Баррак мог бы разгласить тайну твоего происхождения и объявить тебя своей рабыней. Я больше уже не смогу защитить тебя, когда уйду в иной мир.
Эриния хорошо помнила, как ей было неприятно всякий раз, когда Баррак обращал на нее свой похотливый взор. Она содрогалась от отвращения при одной мысли о нем. Боги одарили Баррака красивым лицом и сильным телом, но злобной душой. А уж о его распутстве и надменности слухи доходили, должно быть, до самой Александрии. Когда он приезжал в поместье, Эриния старалась не оставаться с ним наедине.
— Ты думаешь, он заставит меня выйти за него замуж?
