Читаем без скачивания Тайна старого чердака - Петр Стегний

— Мы понимаем, — сказал он, переглянувшись с мадам Толстой, — что вам хотелось бы знать больше о давней и чрезвычайно запутанной истории, в которой мы с Софьей Ивановной давно уже, но, к сожалению, безуспешно, пытаемся разобраться. Но всему свое время. Пока же могу твердо вам обещать одно: саквояж — если, разумеется, вам удастся его обнаружить, — мы откроем вместе.

Думаю, что по выражению моего лица Александр Иванович понял, что его аргументы на этот раз меня убедили. Ватсон, однако, не был бы Ватсоном, если бы не задал мучивший его второй день подряд вопрос о коте-чревовещателе. Реакция кузена меня, признаюсь, удивила.

— Тамплиеры, говоришь, — протянул он, задумчиво глядя на Кирилла. Причем здесь тамплиеры?

И почему-то процитировал:

— Что он Гекубе? Что ему Гекуба?

— "Гамлет", Уильям Шекспир, — вырвалось у меня автоматически (дурное влияние деда, любившего кстати и некстати щегольнуть цитатой из классиков).

— А вы мне начинаете нравиться, молодые люди, — сказал кузен. Знакомство с мировой классикой облагораживает.

Затем произнес, уже обращаясь ко мне:

— Знаете, Холмс, было бы неплохо, если бы, отправляясь на чердак, вы захватили с собой кота.

При этих словах Мюрат, внмательно слушавший кузена, дважды одобрительно кивнул головой и вполне определенно промурлыкал:

— Bon[7].

Глава 6. На чердаке и в зачердачье

Надо ли говорить, что остаток дня мы с Ватсоном провели в раздумьях. Просьба кузена держать наш предстоящий поход на чердак в тайне от родителей ставила перед нами ряд проблем не только этического, но и чисто технического характера. Обсудив детали, мы решили, что самое подходящее время для нашего предприятия — ранний вечер, когда бабушка с дедом уже прилипают к телевизору, а мама воспитывает Асю перед отходом ко сну. Папу мы в расчет не брали — с тех пор, как он занялся бизнесом, время его возвращения с работы стало непредсказуемым.

В технической организации наших предприятий Кирилл был незаме-ним. Он быстренько уговорил своих родителей разрешить ему остаться ночевать у меня разумеется, для того, чтобы позаниматься со мной математикой, которая не входила в число моих любимых предметов. Где-то раздобыл и проверил в работе два ручных фонаря — действовать предстояло в сумерках, а то и в кромешной темноте. Принес даже из гаража две пары отцовских нитяных перчаток, хотя внятно объяснить, зачем они могут понадобиться, не смог.

Исчерпав в целом, вполне разумный набор подготовительных мероприятий, Кирилл присел рядом со мной на садовую скамейку и задумался. По опыту зная, что предоставленный самому себе, Ватсон приобретает разрушительную силу, я попытался вывести его из явно овладевавшего им состояния прострации.

— О чем размышляем? — спросил я его с деланным безразличием.

Ответ Ватсона прозвучал неожиданно.

— О концентрации энергии, — сказал он задумчиво.

— А конкретнее?

— Ну, помнишь, в четвертом классе с нами учился Миша? Хороший парень, но как вызовут к доске, начинал страшно заикаться.

Еще бы я не помнил историю, прогремевшую на всю школу. Бедного Мишу целый год таскали по врачам, те пичкали его разными таблетками. Но все без толку. Мишино заикание прогрессировало, встал вопрос о его переводе в школу для детей с ограниченными возможностями.

И в этот момент мишиному папе кто-то посоветовал обратиться к врачам, лечившим при помощи гипноза. Через месяц мишино заикание, к радости родителей, как рукой сняло. Но вместо Миши заболел весь класс. Правда, не заиканием, а гипнозом.

Дело в том, что, по мишиным рассказам, вся соль лечения была в способности пациента концентрировать энергию. Во всяком случае, именно так понял Миша слова лечившего его врача-психолога. Понятно, что, став свидетелями чудесного исцеления, мужская, более инициативная и предприимчивая часть нашего класса тут же занялась опытами по концентрации энергии. Особенно преуспел в этом уже упоминавшийся в нашем рассказе Чмо, друг Хмыря. На переменах и даже на уроках он производил странные пассы руками, хмуря при этом брови и делая страшные глаза. На парте у него стояла фотография Кашпировского.

И вот в один не очень-то прекрасный день случилось то, что должно было случиться. На уроке физики Мишу вызвали к доске, но к ответу он был не готов и, будучи человеком находчивым не нашел ничего лучшего, как снова начать заикаться. Разумеется, уже не по объективным причинам, а по чисто тактическим соображениям.

Психологически рассчет Миши на жалость преподавателя был точным. Наша физичка Маргарита Прохоровна тут же ринулась ему на помощь. И надо сказать, что путь ее лежал вдоль той стены нашего класса, на которой были развешаны портреты великих физиков. В массивных рамах, под каждой из которых имелось какое-то изречение, призванное, по мысли нашего директора, навсегда запечатлеться в нашем сознании. К примеру, под портретом Альберта Эйнштейна значилось: "Тот, кто хочет видеть результаты своего труда немедленно, должен идти в сапожники". Кстати сказать, любимая цитата Маргариты Прохоровны, вернее, вторая после пословицы "терпение и труд все перетрут".

И надо же такому случиться, что именно этот, любимый портрет нашей учительницы вдруг срывается с крюка, на котором он много лет мирно покоился. Причем именно в тот момент, когда Маргарита Прохоровна оказалась точно под ним. Страшно подумать, что могло бы произойти, если бы не Хмырь, друг Чмо, сидевший, кстати, на крайней парте по ходу движения физички. С молниеносной, неожиданной для его на вид неуклюжей фигуры быстротой он взмыл в воздух в акробатическом прыжке, успев каким-то немыслимым образом изменить полет великого физика, рухнувшего на подоконник.

Когда Маргариту Прохоровну откачали, народ обступил Хмыря. Принимая поздравления, бывший Хмырь, а ныне Вася Иванов объяснял свою невероятную реакцию регулярными занятиями в секции баскетбола.

Впрочем, истинным героем дня, правда, в несколько ином смысле, стал Чмо. Дело в том, что, как показал проведенный вскоре коллективный "разбор полетов", в то время, когда Миша мучился у доски, он совершал в его направлении интенсивные пассы руками. Концентрируя, как он полагал, энергию и направляя ее на помощь страдальцу Мише (по другой версии, энергетический поток, генерируемый Чмо, был направлен в сторону Маргариты Прохоровны и был призван внушить ей, что вызывать в тот день к доске самого Чмо было вовсе необязательно).

Спустя короткое время коллективная мысль, правда, вошла в нужное русло. Подозрения, дремавшие в головах большинства из нас, со своей обычной прямотой сформулировала Клава Козлова.

— Он, может, и пытался сконцентрировать энергию, но так как толком не знает, как это делать, то часть ее пошла куда надо, то есть на Маргариту Прохоровну, но другая — на портрет. Вот он и рухнул, причем никто не знает, что было бы, если бы не Вася.

При этом она тепло, на мой взгляд, излишне тепло посмотрела на Хмыря. Тот, осмыслив сказанное, подошел к Чмо и дал ему крепкий подзатыльник.

Вот такая история. И, мне кажется, я понимал, почему она вспомни-лась Ватсону именно сегодня: в тот вечер у нас обоих было ощущение, что события могут начать развиваться в неожиданном направлении. Причем совсем не обязательно, что мы окажемся в состоянии их контролировать.

Впрочем, мы, кажется, в очередной раз отвлеклись от главного сюжета нашего правдивого рассказа. Между тем наступил вечер, окна на втором этаже нашего дома погасли. На Глухово опустилась тишина, только с первого этажа, где коротали время бабушка с дедом доносилось усыпляющее журчание телевизора.

— Пора, — наконец, выдохнул Ватсон.

— Пора, — согласился я, и мы, подсвечивая себе дорогу фонариками, направились в глубину сада, где на фоне угасающего неба темнел силует старого сарая.

Мюрат, король неаполитанский, уже ждал нас, сидя у приставной лестницы, ведущей на чердак. Первым по лестнице поднялся Ватсон. С замком проблем действительно не было — он открылся с первого поворота ключа. За Ватсоном на чердак проникли и мы с Мюратом, причем кот сам вспрыгнул мне на руки.

Огляделись. Чего только здесь не было. Лучи фонариков вырывали из темноты какие-то доски, наваленные в правом углу, оконные рамы без стекол, шкаф с оторванной дверцей, видавшие виды валенки, два погнутых самовара с отбитыми носиками, ящик с гвоздями. Словом, все, кроме докторского саквояжа со связкой старых газет.

Внимательно исследовав все чердачные закоулки, заглянув в шкаф и даже в ящик с гвоздями, мы вынуждены были констатировать полную бесплодность своих поисков.

— Ничего нет, — мрачно произнес, наконец, Ватсон. — Туфта все это, фантазии мадам Толстой.

При этих словах кот, следовавший за нами по пятам, вдруг фыркнул, будто обидевшись, и исчез в темноте. Мне ничего не оставалось, как последовать за ним. Кот лавировал между обломками мебели, как акула в бурном море. Я едва поспевал за его метаниями. Наконец, в дальнем углу сарая Мюрат замер, как вкопанный, потом встал на задние лапы опершись передними об стену, посмотрел наверх и громко мяукнул. Ватсон, подоспевший мне на помощь, подсветил фонариком балку, проходившую на высоте чуть больше человеческого роста. Приподнявшись на цыпочки, он пошарил рукой поверх балки, но сделал это так неловко, что на голову ему, поднимая клубы пыли, упал какой-то увесистый предмет.