Он бросил взгляд на моего друга.
— Мысли вещественны, мистер Корам. Если мне будет позволено провести ночь здесь — на том самом месте, где пал бедный Конвей — я сумею из окружающей атмосферы (а она подобна чувствительной фотографической пластине) извлечь картину, которую сознание его, — и он указал на Конвея, — запечатлело последней!
Человек из Скотланд-Ярда засопел.
— Вы что-то похрапываете, друг мой, — сказал Морис Клау, поворачиваясь к нему. — Вы сопели бы куда меньше, пробудившись с воплем ужаса в пустыне; да, крича от страха при виде сочащихся кровью клювов стервятников — последнего страха, что познает сознание того, кто умер от жажды на этом проклятом месте!
Это было сказано так, что все мы почувствовали, как мурашки забегали у нас по спинам.
— Что же иное, — продолжал таинственный старик, — как не одическая сила, эфир — называйте его, как хотите — переносит беспроводное сообщение, молнию? Это громадная, невидимая, чувствительная пластина. Вдохновение и то, что вы именуете удачей или невезением — лишь ее отражения. Высшая мысль, предшествующая смерти, отпечатывается на окружающей атмосфере, подобно фотографии. Я научил сознание, — он прикоснулся ко лбу, — воспроизводить эти фотографии! Могу я провести нынешнюю ночь здесь, мистер Корам?
Где-то там, под непритязательной внешностью Клау, на миг показался образ истинного величия. За толстыми стеклами пенсне на мгновение блеснул луч могучего и самобытного разума.
— Буду благодарен вам за помощь, — отвечал мой друг.
— Ночью полиции быть здесь не должно, — прогрохотал Морис Клау. — Неуклюжие констебли, мечтающие о стауте с жареной рыбой, могут затуманить мой негатив!
— Можно это организовать? — спросил Корам у инспектора.
— Дежурные полицейские останутся в вестибюле, если пожелаете, сэр.
— Прекрасно! — громыхнул Морис Клау.
Он увлажнил лоб вербеной, неуклюже поклонился и вышел из Греческого зала.
IIIВечером Морис Клау появился вновь в сопровождении удивительно красивой брюнетки. Выражение восторга на лице мистера Гримсби из Нового Скотланд-Ярда[9] достойно отдельного упоминания!
— Дочь моя — Изида, — представил ее Морис Клау. — Она помогает проявлять мои негативы.
Гримсби всем своим видом выразил почтительное внимание. Два полисмена остались дежурить в вестибюле, тогда как Морис Клау, его дочь, Гримсби, Корам и я поднялись в Греческий зал. Свет единственной лампы едва рассеивал темноту зала.
— Я распорядился, чтобы камни на арфе Афины осмотрел ювелир, — сказал Корам. — Подумал, что их могли вынуть и заменить поддельными самоцветами. Однако же, все камни оказались на месте.
— Нет-нет, — загрохотал Клау. — Мне это также приходило на ум. Днем никаких посетителей не было?
— Греческий зал был закрыт.
— Это хорошо, мистер Корам. Пусть никто меня не беспокоит, пока дочь моя не возвратится утром.
Изида Клау положила красную шелковую подушку на то место, где раньше лежало тело убитого.
— Еще подушек и одеяло, мистер Клау? — предложил внезапно ставший услужливым Гримсби.
— Благодарю вас, не стоит, — был ответ. — Ибо они будут пропитаны чужеродными впечатлениями. Моя подушка одически стерильна! Волны эфирной бури, что рождены последним всплеском ментальной энергии мистера Конвея, достигнут меня в чистоте! Спокойной ночи, джентльмены. Спокойной ночи, Изида!
Мы вышли, оставив Мориса Клау сторожить призраков.
— Я полагаю, мистер Клау достоин доверия? — шепнул Корам детективу.
— О, без сомнения! — ответил тот. — Во всяком случае, вреда он не принесет. Мои люди внизу всю ночь будут оставаться на посту.
— Вы говорите о моем отце, мистер Гримсби? — послышался нежный, завораживающий голос.
Гримсби обернулся и встретился взглядом с горящими черными глазами Изиды Клау.
— Я лишь хотел заверить мистера Корама, — поспешно начал оправдываться Гримсби, — что методы мистера Клау в нескольких случаях принесли успех.
— В нескольких случаях! — презрительно повторила она. — Что! разве хоть однажды он потерпел поражение?
Акцент у нее, как я определил, несомненно был французский; голос, да и все в ней было очаровательно, о чем красноречиво свидетельствовала подобострастность детектива.
— Боюсь, я не знаком со всеми его расследованиями, — сказал Гримсби. — Могу я вызвать вам кэб?
— Благодарю вас, не нужно, — и она наградила его ослепительной улыбкой. — Доброй ночи.
Корам открыл дверь, и она исчезла. Попрощавшись с дежурившими в вестибюле полисменами, мы с Корамом вскоре и сами покинули музей; вышли мы через главный вход, не воспользовавшись дверью квартиры куратора, так как не хотели потревожить мистера Клау.
Хильда Корам подала нам кофе в кабинет. Она была неестественно бледна, глаза лихорадочно горели. Я решил, что виной тому произошедшая трагедия.
— В некоторой степени, не исключаю, — согласился Корам, — но Хильда также занимается музыкой и, боюсь, слишком много упражняется, готовясь к сложному экзамену.
Мы с Корамом принялись обсуждать загадку Греческого зала, но ни одна из наших версий так и не смогла объяснить, как вор ухитрился пробраться в музей, каким образом покинул зал и почему не прихватил свою добычу.
— Должен признаться, — сказал Корам, — что я сильно обеспокоен. Мы не имеем понятия, как убийца прокрался в Греческий зал и как бежал оттуда. Очевидно, засовы и решетки ему не помеха, так что в любую минуту можно ожидать повторения этого ужаса!
— Вы подумали о мерах предосторожности?
— Всю следующую неделю или около того в музее будут дежурить два полисмена, но затем нам придется полагаться на ночного сторожа. Состояние наших фондов позволяет нанять только четырех охранников: троих на дневную смену и одного на ночную.
— Как думаете, трудно будет найти сторожа?
— Ничуть, — ответил Корам, — я знаю одного добропорядочного человека, готового выйти на работу по первому требованию.
Той ночью я почти не спал, встал рано и поспешил в музей. Изида Клау опередила меня: она стояла в зале, держа красную подушку, а ее отец был погружен в беседу с Корамом.
Ко мне подошел Гримсби, инспектор уголовной полиции.
— Вижу, вы рассматриваете подушку, сэр! — улыбаясь, сказал он. — Уверяю вас, Клау вовсе не подсадная утка или хитроумный грабитель. В музее все в полной сохранности!
— В этом меня уверять не требуется, — ответил я. — Я и не сомневался в чистоте намерений мистера Клау.
— Погодите, вот услышите его безумную теорию! — сказал Гримсби, искоса поглядывая на девушку.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
