Большинство гостей любят
думать, что разбираются в виски, но, похоже, этот мужчина действительно разбирается.
— Сколько лет выдержке? — он прищуривается. Проверяет меня.
— Пятьдесят один год. Всего на тридцать лет старше меня.
— И почему именно его ты выбрала?
Его вопрос ошарашивает меня, и я замираю, не в силах понять, почему не могу ответить.
Мой настоящий ответ показался бы слишком личным, вот почему. Serpentine тягуч и глубок, словно символ древних тайн и шаткой морали. Он созревал рядом с бурным морем, северным океаном, диким и неукрощенным.
Я не знаю Эндрю Стоуна. Я не знаю о нем ничего, именно так он и задумывал. Но все, что я знаю об этом виски, отражается в облике и в силе мужчины на другом конце стойки. Он тоже кажется глубоким и неукрощенным и, без сомнения, таинственным. Я не могу судить о его морали, но о его тьме сказать могу. Она подавляет и завораживает одновременно.
Но я не могу озвучить ничего из этого. Поэтому я выбираю ответ менее откровенный, но при этом правдивый.
— Он дорогой.
Он смотрит на меня дольше, чем я могу выдержать, затем медленно подносит бокал к губам, делает неторопливый глоток и проводит языком по губам так, будто они покрыты медом.
Я жду, пока он опустит бокал, и только тогда позволяю воздуху вырваться из моих легких коротким, напряженным вздохом.
— На вкус он такой же дорогой, — произносит он. Его взгляд не отрывается от меня, но в голосе скользит нотка сомнения, будто он не верит, что это единственная причина моего выбора.
— За счет заведения, — вырывается у меня, и я сама не понимаю, откуда взялись эти слова. Эндрю Стоун явно не тот человек, у которого не хватает денег.
Его челюсть напрягается, затем он хрустом щелкает костяшкой пальца, и я вздрагиваю от резкого звука.
Его пристальный взгляд становится слишком тяжелым, слишком обжигающим, и я отворачиваюсь и начинаю протирать барную стойку, которая и без того безупречно чиста. Я нервничаю, разговаривая с ним, но он гость, очень важный гость, и мне приходится поддерживать беседу.
— Как вам ваше пребывание, мистер Стоун?
Несколько долгих секунд тишины, и наконец он произносит:
— Здесь удивительно приятно. И, пожалуйста, называй меня Эндрю.
Я непроизвольно улыбаюсь.
— Удивительно приятно? Вы не ожидали, что вам понравится? — Я украдкой бросаю на него взгляд и тут же отворачиваюсь. Как могут два глаза быть такими пугающими и одновременно таким соблазнительными?
— Думал. Просто не думал, что это будет настолько приятно, — в его голосе чувствуется странная тяжесть, но я намеренно пытаюсь сохранить легкость разговора.
— Вы ведь пока почти не проводили времени в отеле. Приехали на конгресс?
Я ощущаю его нахмуренный взгляд даже на расстоянии и быстро отвожу внимание к бокалам, начинаю натирать стекло до блеска.
— С чего бы мне быть на конгрессе?
Я наклоняюсь над бокалом для шампанского, вытирая его так, будто можно заставить его сиять еще ярче.
— Вы ведь работаете в сфере технологий, верно? Разве не этим обычно занимаются люди вроде вас?
Краем глаза я замечаю, как он кладет предплечья на барную стойку, и его взгляд становится еще тяжелее.
— Пожалуй, так и есть.
Не самый развернутый ответ, но с ним можно продолжить.
— А в какой именно области технологий вы работаете?
Снова хрустят костяшки пальцев.
— Я занимаюсь продажами и переговорами, — каждое слово он произносит намеренно четко и вновь поднимает бокал, делая долгий, обдуманный глоток.
— И что же привело вас сюда из Бостона?
Его бокал с глухим стуком опускается на отполированное дерево, и я невольно поднимаю глаза. Он все еще смотрит прямо на меня так, словно пытается заглянуть под кожу. Я слышала про мужчин, которые способны раздевать женщину глазами, но никогда не сталкивалась с ними вживую. Что ж, теперь, пожалуй, этот пункт можно вычеркнуть из моего списка.
— По работе и… — он медленно проводит языком по верхним зубам, словно смакуя вкус слов. — …и из-за брата.
— Отлично! — нарочито бодро отвечаю я. — Хорошо, когда есть такой баланс, правда? Чтобы была семья, а не только бесконечная работа. — Я понимаю, что начинаю болтать лишнее, но лучше уж так, чем вытаскивать из него эти скупые и мрачные ответы.
— У меня три сестры, — говорю я, закатывая глаза. — Три. Представляете? И мы все примерно одного возраста. На самом деле я приехала сюда, чтобы немного отдохнуть от них, но все равно очень по ним скучаю. Вы часто видитесь со своим братом?
В его молчании слышится так много невысказанного. Лишь когда я украдкой бросаю взгляд в его сторону, он отвечает:
— Я не видел его десять лет.
О. Неловко.
— Ага. Ну да, — мои пальцы слегка дрожат, когда я тянусь за еще одним бокалом. — Что ж, тогда встреча будет особенной.
Его голос опускается так низко, что я едва различаю слова:
— Да. Да, будет.
Я делаю несколько глубоких вдохов, словно мои легкие сжались до предела. Занимаюсь до абсурда бесполезными делами, пока он снова не заговорит.
— Так что насчет сестер…
Эти слова вызывают у меня улыбку и разливают приятное тепло в животе, и я выгибаю бровь.
— Да-а?
— Где они живут? Чем занимаются?
— Эм… — я и правда хочу о них рассказать. Но я до сих пор не научилась говорить о своей семье так, чтобы это не наводило на мысль о ее связи с нью-йоркской мафией. — Мы выросли на Лонг-Айленде, и все они там и остались. Моя старшая сестра, Трилби, живет со своим женихом. Она художница.
— Какого рода художница?
— Она пишет картины, — я натянуто улыбаюсь и надеюсь, что он не станет копать глубже.
— В каком стиле?
Я сдерживаю нахмуренный лоб и напоминаю себе, что передо мной просто постоялец отеля, который коротает время и заводит беседу.
— Современном. У нее, эм… у нее теперь своя галерея в Вильямсбурге. Ее подарил жених.
Стоит мне произнести эти слова, как я понимаю, что, возможно, зашла слишком далеко и сказала лишнее. Это то, что я всегда буду ненавидеть в этом новом мире, в котором мы живем. Здесь так много тайн, что я не знаю, о чем могу говорить и о чем нельзя, если речь касается Кристиано.
Он приподнимает бровь.
— Это щедро. Он занимается этим бизнесом?
Я сглатываю.
— Чт… что вы имеете в виду?
— Арт-бизнес. Он связан с искусством?
— Эм, нет… — Господи. Ладони у меня вспотели, и я точно покраснела до цвета своих волос. Зачем я вообще заговорила о сестрах?
Он больше не настаивает, но наблюдает за мной пристально, с какой-то задумчивостью.
