— Но такие лезут в окно, если их гонят в дверь.
— Ма, ну пошли. — Боря вел себя как капризный ребенок.
Они пошли прочь. Буреев вежливо попрощался, но Лена не услышала.
— Я тебя увезу, — сказала она.
— Что ты, мама. — Боря успокаивал ее. — Куда ты меня увезешь? Они же везде. И я их буду искать. Мне больше ничего не надо.
— Но так быть не может! Ты же разумный человек! Я тебя воспитывала.
— Не в твоем воспитании дело, — сказал Борис. — Если хочешь, можешь меня убить, но тебе не будет легче, я тебе обещаю.
Лена невольно улыбнулась.
Они пили чай, Лена понимала, что ей надо возвращаться в школу. Но если она вернется, то Борис останется без присмотра — для него это смерть. Но и не выходить на работу нельзя — дома нет никаких сбережений. Она нарочно не заглядывала в свою маленькую шкатулку, где были все ее драгоценности — обручальное кольцо, которое она не носила, расставшись с Николаем, мамины колечки, подарок Николая — брошка из янтаря, в ней-то и золота — кот наплакал. И наследства ей не досталось. Никакого наследства.
Пришел Николай. Оказывается, он и в самом деле уезжал в Москву.
Лена расстроилась. Сама вроде подтолкнула Николая к этому шагу. Но до этого у нее был хотя бы один, хотя бы бестолковый, но союзник. А теперь она осталась совсем одна.
Николай принес фотографии.
Фотографии были крупные, двадцать на пятнадцать, цветные.
На четных — посевы наркотиков до обработки грибком, на нечетных отпечатках — результаты деятельности грибка.
На первых фотографиях были зеленые поля, обрызганные алой кровью — мелкими капельками крови. Это были, как догадалась Лена, цветы мака.
Растительность на нечетных снимках была бурой, выгоревшей, но не вся. Трава, которая росла в междурядьях, осталась зеленой.
Николай все не верил, что Борис с Леной до конца прониклись важностью открытия.
— А он не боится? — спросил Борис.
— Чего ему бояться?
— Ты не представляешь, папа, какие у них связи. В наши дни человека заказать — как поле перейти — бирюльки… А что такое бирюльки, папа?
— Не знаю, — сказал Николай. — Но нас не запугаешь.
— Вас никто не пугает, — сказал Борис.
И ушел спать. Он был слабеньким, и начиналась ломка. Хоть бы заснул.
Николай ушел, оставил фотографии Лене, наверное, чтобы смотрела и радовалась. Она смотрела. На обороте фотографий было написано, когда и где сняты. Лена дочитала географический атлас, стала искать по списку населенных пунктов, но, видно, это были небольшие населенные пункты, и она ничего не нашла.
Она долго не спала, ей все казалось, что Боря тихонько поднялся и уходит из дома, но потом она поняла, что сейчас, ночью, он никого не найдет, и стала думать, как прожить без работы — так ведь с голоду помрешь. Жаль, что в Веревкине нет панели. Вышла бы на панель улицы Советской или площади Ленина — сразу не переименовали, теперь только попробуй! И мужики будут ходить мимо и говорить: «А это наша учительница физкультуры, у нее мой младшенький учится гимнастике. Может, скинемся на двоих?» Мысли показались самой такими грязными, что она заснула, только чтобы не думать.
Утром проспала. Ни Бори, ни фотографий.
Боря скоро пришел, глаза больные, насосался.
— Ты зачем фотографии взял? Они же отцу нужны!
— Мам, мне же никто в долг не дает, — признался Боря. — Я подумал, а вдруг за фотки дозу заколочу?
— Идиот! Они нужны отцу для работы! Для того чтобы всю эту гадость истребить.
— Мама, это же не гадость, это радость жизни. — Он был разговорчив, сел на кухне, пить-есть не стал, стал рассуждать о том, как окончит школу и пойдет сразу в бизнес.
Пора заниматься делом.
Он верил чепухе, которую нес.
— Кому ты отдал?
— Аскольд взял, сказал, ему интересно.
— Кто такой Аскольд?
У Бори голубые глаза, а теперь они потеряли яркость и стали цвета неба с молоком. Он никак не может сфокусировать взгляд.
— Аскольд? — Боря с трудом вспоминает. — Таинственный человек, не из Веревкина, отдыхает у нас, отсиживается. Авторитет.
— Для кого он авторитет? — Лена уже догадалась, что Боря имеет в виду Тигриного человека.
— Ты не понимаешь, мама. — Боря пытался улыбнуться, но щеки его не послушались, словно у него во рту заморозка после зубного врача. — Авторитет — это значит в законе. Вор в законе.
— Он вор?
— Не обязательно вор. Авторитет может быть разный…
— И торговец наркотиками?
— И торговец, я спать пойду.
Все, из Бори выпустили воздух.
Вряд ли эти фотографии кому нужны. Но зачем этот Тигриный глаз привязался к Боре?
Днем она все-таки вышла в магазин, нельзя же совсем без продуктов сидеть. В гастрономе встретила Буреева. Вне кафе он был благообразен.
Лена спросила его, кто такой Аскольд.
— Один из этих, — ответил Буреев. — А что?
— Я его знаю?
— У него вид уголовный. Глаза — как у моего Васьки. — Буреев засмеялся.
Значит, это Тигриный глаз.
Николай зашел во второй половине дня. Попрощаться. Он принес пятьдесят долларов. Больше у него не было. И на том спасибо. Он сказал, что сразу позвонит и, как что узнает, сообщит. Потом сказал:
— Погляди в окно, только занавеску не двигай. — За окном, разговаривая и вроде бы не глядя на дом, стояли Скошенный подбородок и еще один, молодой парнишка.
— Что им от меня нужно? — спросил Николай.
— Это опасные люди, — сказала Лена.
— Преступник. Я читал, профессиональный преступник, авторитет в уголовном мире.
Лена хотела сказать о фотографиях, но испугалась, что Николай рассердится. И за дело. А так пропали фотографии — и пропали.
Потом пожалела.
— Наверное, они за Борисом следят, — сказала она. — Но ты осторожно ходи по улице. И сразу мне позвони, хорошо?
Николай уехал.
Вечером позвонил из Москвы, что доехал нормально. Устроился, начинает работать. Завтра.
— А этих… этих не видел?
— Не знаю, — сказал Николай. — Может быть, я их видел, а может, и нет. Я, честно говоря, забыл.
Деньги разлетелись за два дня. Наступил учебный год.
Лена пошла к директору школы и попросила месяц за свой счет.
— Ты с ума сошла! — завопил директор. — Где я в сентябре нового физкультурника возьму? Кто за такие гроши будет вкалывать? Может, ты другое место нашла? Но учти, я все равно прибавить не могу.
— Я не нашла другого места, у меня мальчик гепатитом болен, нужна диетическая пища, я его кормлю. Он слабый.
— Ах, эти матери-одиночки, — сказал директор. — Ничего с твоим оболтусом не случится.
Он дал в конце концов этот месяц. Даже предложил одолжить немного, из своих. Лена отказалась и чуть не заплакала. Не ожидала хорошего, тем более сейчас, когда готова была к обидам и несправедливости — ведь мир уже был к ней несправедлив: растить одной мальчика, во всем себе отказывать, и теперь мальчик обречен… не смей так говорить, даже думать не смей!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
