- Но почему Братство носит имя Антея? - перебил Дойль в страхе, что слабая надежда, затеплившаяся в нем при упоминании о Братстве, окажется беспочвенной.
- ...которые... что? О! Ах да, мы считаем, что сила Англии, подобно Антею из... э-э... античной мифологии, основана на неразрывной связи с землей... с почвой... так сказать, с истинно британской... э-э...
- С почвой, - яростно кивнул Байрон, отодвигая стул и вставая. Замечательно. Благодарю вас, мистер Мосс, это весьма вдохновляет. Вы, Эшблес, можете остаться - вдруг услышите чего-нибудь еще не менее ценное на случай, если нам придется отбиваться от диких негров или ирландцев. Я лучше подожду у галантерейщика. Поскучаю немного, ничего страшного. - Он повернулся на пятках, сдержавшись, чтобы не поморщиться от боли, и вышел. Звук его шагов, приглушенный коврами, становился все тише, потом хлопнула входная дверь.
- Простите нас, - сказал Дойль окаменевшему от подобного неуважения Моссу. - Лорд Байрон - человек порывистый.
- Я... ну, конечно, молодость... - пробормотал Мосс.
- Но послушайте, - продолжал Дойль, подавшись вперед, что вызвало у Мосса нескрываемую тревогу, - вы никогда не были более... более воинственными? Я хочу сказать, лет сто назад, когда обстановка... ну, не знаю... была серьезнее, что ли... тогда вы тоже ограничивались письмами в "Таймс"?
- Ну, тогда действительно имели место... э-э... силовые меры, - осторожно отвечал Мосс. - Тогда Братство размещалось на Лондонском мосту, у его южной оконечности. В наших архивах сохранились упоминания...
- Архивах? Скажите, а я мог бы ознакомиться с ними? Прошу вас. Гм, лорд Байрон особо подчеркивал, что хотел бы лучше знать историю Братства, прежде чем решиться вступить в него, - поспешно добавил он, заметив, что Мосс снова начинает хмуриться. - В конце концов, должен же он хорошо представлять себе организацию, в которую готов вложить немалое состояние?
- Что? Ну да, конечно, - проскрипел Мосс, с усилием отрываясь от стула. Правда, вы не член Братства, но, полагаю, мы можем сделать исключение из... э-э... правил. - Опираясь на трость, он наконец выпрямился, насколько это ему удалось, и заковылял к двери в дальней стене. - Если вы захватите лампу и... э-э... последуете за мной, - пригласил он, и упоминание о немалом состоянии заставило его нехотя добавить, обращаясь к Дойлю, "сэр".
Дверь отворилась со скрипом, не оставляющим сомнений в том, что в последний раз ее открывали довольно давно, и когда Дойль переступил порог следом за Моссом, он понял почему.
От пола до потолка комната была заполнена штабелями тетрадей в кожаных переплетах, частично уже обрушившихся, рассыпав по полу обрывки пожелтелой от времени бумаги. Дойль протянул руку к ближайшему бумажному сталагмиту, доходившему ему только до груди, но оказалось, что протекшая крыша превратила всю стопку в пресованную массу трухи. Вторжение Дойля вспугнуло колонию пауков, так что он на всякий случай отошел в сторону и решил удовольствоваться осмотром полки с несколькими парами старинных башмаков. На одном башмаке что-то блеснуло, и, приглядевшись, он увидел золотую цепь около трех дюймов длиной, прикрепленную к рассохшейся коже каблука. Оказалось, что такие же цепи есть на всех башмаках, хотя в основном не золотые, а медные, давно позеленевшие от времени.
- А цепи зачем?
- А? О, это просто... э-э... старая традиция, прикреплять к правому каблуку цепь. Право, не знаю, откуда она взялась. Скорее всего это просто причуда вроде... э-э... пуговок на манжетах, лишенная...
- Что вам известно о происхождении этой традиции? - рявкнул Дойль; это, как и слова Байрона насчет босых ног и грязных полов, снова напомнило ему о чем-то важном. - Подумайте!
- Но послушайте, сэр... зачем так... не надо кричать... дайте подумать. Кажется, члены Братства времен Карла Второго постоянно носили цепи... ну да, конечно, только они не просто цепляли их к каблуку, как... э-э... теперь, но пропускали их через отверстие в башмаке... и в чулке... и обматывали верхнюю часть ее вокруг... э-э... лодыжки. Бог знает зачем. Разумеется, с годами все... э-э... упростилось... и ногу не натирает...
Дойлю удалось-таки найти более или менее сохранившуюся стопку тетрадей и перелистать несколько верхних. Он обнаружил, что они лежат строго в хронологическом порядке и что содержание их, датированное восемнадцатым веком, ограничивается записками сугубо светского характера: обед, на котором ожидался, но так и не появился Сэмюэль Джонсон, недовольство плохим качеством портвейна, протест против введения золотых и серебряных галунов... Впрочем, ближе к семнадцатому веку записи стали более редкими, но зато более загадочными; по большей части они велись не на страницах, а на вклеенных явно позже отдельных листках. Дойль никак не мог уловить смысл этих записей, то зашифрованных, то похожих на планы с неразборчиво сокращенными названиями улиц, но в конце концов нашел тетрадь, целиком посвященную событиям одной ночи, четвертого февраля 1684 года. Вложенные в нее листки были нацарапаны наспех на относительно внятном английском: похоже, что у писавших не было времени зашифровать записи.
Хотя писавшие, видимо, рассчитывали на то, что читатель в курсе событий и интересуется только подробностями:
"...и мы последовали за ним и за его диавольской свитой по льду, там, где Порк-Чопп-лейн переходит в Саутварк-сайд, - читал Дойль на одном из обрывков бумаги. - Наш отряд поспешал на лодке, несущейся на колесах по льду аки посуху, направляемой Б. и нашим безымянным Информатором, и хотя мы всеми силами избегали стычки на реке, стремясь единственно вытеснить их на земную твердь... ибо нет смысла в Связи над замерзшей водой... и все же им удалось завязать схватку". Другой фрагмент гласил: "...уничтожены все до последнего, и предводитель их пал, сраженный пулей в лицо..." Дойль перевернул листки и прочитал первую страницу: "Но стоило нам собраться за столом, дабы вкусить сосисок и отменной говяжьей вырезки, как - увы! - ворвались они внутрь, ставши причиною того, что нам пришлось покинуть сей гостеприимный кров и то, что заслуженно могло бы стать прекраснейшей трапезой".
Так что же, черт возьми, там произошло, думал Дойль. "Диавольская свита" звучало зловеще... и как, скажите на милость, понять упоминание о некоей "Связи"? Да еще с большой буквы? Он беспомощно перерыл страницы до самого конца тетради, и взгляд его привлекла короткая надпись на внутренней стороне обложки.
Дойль вчитался в нее, и в первый раз с начала всех его приключений и невзгод он действительно усомнился в здравости своего рассудка.
Запись гласила: "Ихей, энданбрей, анкей уйяй игит-дай?" - и была написана его собственным почерком, хотя чернила выцвели, как и на всех других записях в этой тетради.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
