Отметить надо также, что Николай I почти с любовью относился к той части аристократии, которая, имея друзей среди декабристов и военную биографию, не пошло ни в какие тайные общества. Почему именно не пошел граф Строганов, скажу позже — от его собственного на сей счет объяснения.
Я в конце завтрака попытал дядю:
— Ведь флигель-адъютант Императора имеет к нему постоянный доступ?
— Разумеется.
— Неужели никто из декабристов не пытался завербовать такого человека, ведь он мог легко выполнить их главный замысел.
— Убить Императора?
— Да.
— А вот ты у него и спроси.
— Полно, он за нахала меня сочтет.
— Ха-ха, не сочтет.
Правда, я слышал не раз, что граф отличается крайней простотой в обращенье с людьми, хотя с властью держится порой на грани дозволенного и даже переступая ее, что, в частности, послужило причиной его временной отставки лет десять назад.
Вообще в тот памятный вечер я вживую коснулся до эпохальных событий, о которых прежде лишь знал по слухам или из не очень достоверных печатных источников.
Однако же забегу вперед и расскажу об одной воровской афере, ставшей первым сыскным нашим делом.
Ближе к концу гостевого пребыванья у графа дядя рассказал о своей практике у знаменитого Алана Пинкертона. Граф, я заметил, встрепенулся как-то, а выслушав, произнес:
— Интересно очень, Андрюшенька, у меня ведь тоже дельце одно уголовное есть. И улика с собой.
Тут уже встрепенулся дядя:
— Что за дельце, Сергей Григорьевич? Я ведь досказать еще не успел — собираюсь завести собственную сыскную контору, и вот племянник согласие соучаствовать дал.
Хозяин наш обрадовался, похвалил за полезное начинание и изложил случившуюся с ним недавно историю.
— Заявляется с месяц назад некий господин приличного вида и предлагает для моей нумизматической коллекции дюжину старых монет. Начинаю смотреть монеты, хм, несколько сразу определяю фальшивыми. Через полчаса понимаю — фальшивые все. Ну и, следовательно, довожу свое заключение до посетителя. — Граф усмехнулся и качнул головой. — Сразу понимаю, человек не хотел меня обмануть — у него, у бедного, чуть слезы не потекли. Пробую расспросить, но не выходит: «так, — говорит, — случайно достались».
— А монеты большой очень ценности? — живо поинтересовался дядя.
— Приличной, — граф прикинул в уме. — Вместе все — тысяч на сорок.
— И по впечатлению вашему, посетитель этот сам стал жертвой подделки? — дядя, не дожидаясь ответа, предупредил: — Среди преступников немало превосходных актеров.
— На одном случае, согласен, можно и ошибиться, но история не вся далеко — слушайте дальше.
Дядя, обратясь в сплошное внимание, подал корпус вперед, да и мне сделалось интересно.
— Проходит дней десять и появляется другой господин с почти таким же набором монет.
Мы оба вздрогнули от удивления, я приготовился дальше слушать, но дядя попросил уточнения:
— В каком именно смысле «почти тот же набор»? И еще, Сергей Григорьевич, в наборе были монеты из того первого?
— Вот то-то и любопытно, что фальшивки все были новые. А отличался набор лишь тем, что в первом монет было четырнадцать, а в этом тринадцать.
— То есть во всем остальном совпадение?
— Именно-именно. Да, не помню уж отчего, но первый мой посетитель — показалось мне или оговорка его была — москвич. Второй просто сообщил, что наслышан про мой нумизматический интерес, но он тоже почти что наверняка москвич.
Дяде не удалось спросить, как граф, говоря математическим языком, это вычислил, потому что принесли портвейн — какую-то редкость, бутылка была постарше меня.
Эпикурейская натура дяди тотчас отвлеклась на этот шедевр.
Цвет...
Запах...
Стали пить маленькими глотками...
Я не мастак по дегустации вин, и употребляю их всегда в малом количестве, так как терпеть не могу «поехавшей» головы, а у меня такое начинается скоро.
Но дядя — что папенька — могут пить много, и не меняясь ничуть в мыслях и поведении.
С дядей мы тоже пили вина первого сорта, однако ж этот портвейн показался особенным — его вкусовое многообразие, чудилось мне, превосходит количество моих вкусовых рецепторов.
И дядя скоро признал, что в жизни его были только два случая, когда он пребывал в подобном восторге от питьевых ощущений.
Еще пара минут ушла на это чувственное благополучие.
Однако интересная и недосказанная история звала вернуться.
— Итак, — начал дядя, — вы снова определили фальшивки и сообщили об этом владельцу?
— Однако не стал сообщать о его предшественнике.
— Очень осмотрительно, Сергей Григорьевич. Какова же на этот раз случилась реакция?
— Гневная. Само собою, не на меня — на кого-то третьего, за сценой от нас, так сказать.
— И ничего конкретного?
— Очень быстро откланялся.
Мысль о простом пришла мне в голову.
— Позвольте спросить, граф, люди эти ведь как-то должны были себя называть? Дворецкому или еще кому-то...
Естественный ход моих мыслей у обоих вызвал вдруг замешательство, которое дядя сразу почти снял дружелюбной улыбкой:
— Серж, неужели люди с такой манерою поведения не приготовили заранее себе ложные имена.
— Назывались, конечно, — подтвердил граф, — и третий назвался.
— И третий?! — воскликнули мы.
— Набор как у первого, только добавилась еще одна монетка — византийская, IX века. И непонятная тут деталь — монетка-то настоящая.
— Так-так-так...
Произнеся, дядя задумался, а я спросил графа, почему первые двое визитеров с монетами, по его мнению, москвичи.
— И третий тоже. А объяснение крайне простое. Являлись они в одно почти время, и это совпадение заставило меня взять железнодорожное расписание.
— Браво, Сергей Григорьевич! — включился дядя. — Прибытие московского поезда?
— Плюс время сесть на извозчика и доехать до моего дома.
— Московский след, так сказать... хм, так что этот третий?
— Солгал, представившись отставным капитаном.
— Как, простите, сумели определить?
— Попытка спрашивать о командирах его частей сразу всё выдала. А монеты, якобы, достались в наследство от старой тетушки.
Дальше дядя попросил перо и бумагу и стал записывать признаки, по которым граф отличал доставленные ему подделки.
Граф терпеливо и тщательно всё указывал.
Дотошность дядина выглядела не очень уместной, хозяин, подумалось, рассказал всю историю как некий казус... однако дальнейший их разговор показал, что я совершенно ошибся.
— Ты, Андрюша, застал ту неприятность с Павлом Михайловичем Третьяковым, с поделками «малых голландцев»?
— Застал, незадолго до моего отъезда она приключилось.
Я знал, что богатый купец Третьяков собирает современную русскую живопись, и от товарищей по любительскому театру слышал: намерение его очень серьезное, и даже государственного значения: национальный музей хочет создать. Но причем тут «малые голландцы» — живописцы Голландии XVII века, писавшие небольшого формата картины бытового жанра и всевозможнейшие пейзажи.
— А притом, Серж, что Третьяков свое собирательство с них именно начал и получил сразу в рыло.
Граф, улыбнувшись дядиной грубости, сообщил:
— Я ведь остерегал его — много в Европе сейчас подделок, целая компания немецких художников с десяток лет этим грешила. Да молодость его была не очень внимательна.
— А сколько Рембрандтов фальшивых гуляет! — дядя даже хлопнул себя ладонями по коленям. — Сотнями исчисляются, сотнями!
Опять пришлось удивиться, что нечестное ремесло не есть продукт только лихого нашего времени.
— И когда же их делали?
— Почему ты в прошедшем времени? — поправил дядя. — И сейчас вовсю мастерят. В Америку активно доставлять стали, там богатых профанов хоть отбавляй.
— Примерно через сто лет после смерти Рембрандта начали под него писать, — пояснил граф, — причем одно время завели даже артельное производство. А до того подделывали, главным образом, итальянское возрождение, но начались массовые подделки с самого Альбрехта Дюрера и выполнено по нему работ не меньше, чем написал сам Дюрер.
Граф прервал интересную тему, предложив еще выпить замечательного портвейна...
На несколько минут они — истинные ценители — обо всём забыли, я, однако, с сожалением о себе подумал: «не в коня корм».
И успел задать себе вопрос, на который почти сразу ответил: «Почему даже в средневековые времена, когда любой суверен легко мог расправиться в своих владениях со всяким преступником, почему при этом процветали подделки искусств? Да к тому же, обману подвергалась богатая знать, именно и покупавшая эти произведения». Ответ не потребовал долгого размышления: «Однако как уличать? Любой продавец подделок заранее готовит легенду о том, как вещь попала к нему. Он сам, например, купил ее у другого, и так оно тоже бывало. Но главное — подделка разоблачается не сразу, а там — ищи свищи: продал в Германии, а через месяц жулик уже во Франции — или наоборот».
