– Есть, получил, – сказал четвертый и зачитал с дисплея коммуникатора: – Бортовой регистрационный знак – N триста двадцать три RG. «Боинг семьсот семьдесят семь двести LR». Последнюю транзитную проверку прошел четыре дня назад в аэропорту Атланта-Хартсфилд. Заменены сносившаяся заслонка в реверсере тяги левого двигателя и изношенная втулка подшипника в правом. Ремонт вмятины на каретке левого хвостового внутреннего закрылка отложен – не вписывался в график движения. В итоге выдана медицинская справка: самолет практически здоров.
– «Три семерки» – это ведь недавнее приобретение компании? Они добавились к флоту «Реджис» год-два назад.
– Максимальная пассажировместимость – триста один. В этом рейсе на борту двести десять человек. Сто девяносто девять пассажиров, два пилота, девять членов экипажа.
– Безбилетники?
Имелись в виду младенцы.
– По моим данным, ни одного.
– Классическая тактика, – гнул свое агент, выдвинувший версию теракта. – Организовать нарушение порядка, дождаться тех, кто откликнется первым, собрать аудиторию для максимального эффекта и – рвануть.
– Если так, считайте, мы покойники.
Агенты переглянулись. Чувствовалось, что им не по себе.
– Нужно отогнать спасательные машины. И кстати, что за дурень топтался там на крыле?
Капитан Наварро выдвинулся вперед, удивив их ответом:
– Это был я.
– А-а-а… Ну ладно. – Агент кашлянул в кулак. – Это разрешается только техническому персоналу, капитан. Правила ФАУ.
– Я знаю.
– Ну? И что вы там видели? Рассмотрели хоть что-нибудь?
– Ничего, – ответил Наварро. – Ничего не видел, ничего не слышал. Шторки всех иллюминаторов опущены.
– Вы говорите, опущены? Все?
– Все.
– Вы пробовали открыть люк над крылом?
– В общем, да.
– И что?
– Его заклинило.
– Заклинило? Это невозможно.
– Заклинило, – повторил капитан, демонстрируя перед этими пятью агентами еще большую выдержку, чем требовало общение с его собственными детьми.
Старший отошел в сторону, чтобы поговорить по коммуникатору. Капитан Наварро посмотрел на остальных:
– Так что мы собираемся здесь делать?
– Вот мы и ждем, чтобы это понять.
– Ждем? Вы знаете, сколько пассажиров на борту? И сколько раз они уже позвонили по девять-один-один.
Агент покачал головой:
– С этого самолета на девять-один-один еще не поступило ни одного звонка.
– До сих пор ни одного? – переспросил капитан Наварро.
– На сто девяносто девять человек ноль звонков, – подтвердил другой агент. – Это плохо.
– Это очень плохо.
Капитан Наварро в изумлении уставился на них:
– Мы должны что-то сделать, и немедленно. Я не собираюсь ждать никаких разрешений, я просто схвачу топор и начну крушить окна, если за ними умирают люди. В этом самолете нет воздуха.
Старший агент оторвался от разговора по коммуникатору:
– Резак уже везут. Будем вскрывать самолет.
Дарк-Харбор, Виргиния
Чесапикский залив, черный и пенный в этот поздний час…
В застекленном патио большого дома, оседлавшего живописный утес, что высился над заливом, в специально сконструированном инвалидном кресле вольно сидел мужчина. Для его удобства – и для вящей скромности – лампы были притушены. Промышленные термостаты, коих только в этом помещении было три штуки, поддерживали необходимую температуру – ровно семнадцать градусов. Тихо играл Стравинский. «Весна священная», изливавшаяся из скрытых динамиков, призвана была заглушить неустанное «шух-шух-шух» насоса диализной установки.
Легкий парок вырывался изо рта инвалида. Взглянув на него, сторонний наблюдатель пришел бы к выводу, что мужчина при смерти, и еще, возможно, подумал бы, что стал свидетелем последних дней – или недель – поразительно успешной, судя по семи гектарам поместья, жизни. Этот сторонний наблюдатель мог бы даже отметить иронию судьбы: при столь очевидном богатстве и высоком положении в обществе мужчину ждала та же участь, что и последнего нищего.
Вот только Элдрич Палмер в могилу не собирался. Ему шел семьдесят шестой год, и он не испытывал ни малейшего желания сдавать позиции. Даже на самую малую толику.
Известный инвестор, бизнесмен, теолог, доверенное лицо власть имущих, последние семь лет он каждый вечер тратил три-четыре часа на процедуру. Его здоровье и впрямь было хрупким, однако организм успешно сопротивлялся недугам. Врачи находились при Палмере круглые сутки, а медицинским оборудованием дом не уступал лучшим больницам.
Богатые люди могут позволить себе великолепное медицинское обслуживание, могут они позволить себе и эксцентричность. Свои странности Элдрич Палмер скрывал не только от широкой общественности, но и от близких. Он никогда не был женат. Он не произвел на свет ни единого наследника. Главным предметом слухов и сплетен было то, каким же образом Палмер распорядится своим состоянием после смерти. В «Стоунхарт груп», главной инвестиционной компании Палмера, у него не было ни заместителей, ни преемников. Он не был связан, во всяком случае открыто, с какими-либо фондами или благотворительными организациями, что резко отличало его от тех двух соперников, которые каждый год пытались обскакать его (и друг друга) в стремлении занять первую строчку списка самых богатых американцев по версии журнала «Форбс»: основателя «Майкрософта» Билла Гейтса и главы инвестиционной компании «Беркшир-Хатауэй» Уоррена Баффета. (Если бы журнал «Форбс» учел некоторые золотые резервы в Южной Америке и активы кое-каких теневых корпораций в Африке, Палмер утвердился бы на этой строчке единолично и навсегда.) Палмер даже не удосужился составить завещание, что было немыслимо для любого человека, обладающего хотя бы миллионной долей его богатства и влиятельности.
А все дело заключалось в том, что Элдрич Палмер просто не собирался умирать…
Гемодиализ – процедура, в ходе которой кровь выводится из организма по системе трубок и проходит через фильтры сверхтонкой очистки в диализаторе (он же «искусственная почка»), после чего возвращается в организм без всяких нежелательных продуктов выделения и примесей. Иглы для ввода и вывода крови вставляются в синтетическую артериовенозную фистулу, вживленную в предплечье. Диализная установка, новейшая модель компании «Фрезениус», вела постоянный мониторинг крови Палмера и, если какие-то параметры отклонялись от нормы, немедленно извещала доктора Фицуильяма, который никогда не находился дальше чем в двух комнатах от пациента.
Преданные инвесторы давно привыкли к изможденному виду Палмера. Болезненная внешность стала его фирменным знаком, ироническим символом кредитно-денежного могущества, которым этот хрупкий мертвенно-бледный человечек обладал в мире международных финансов и политики. Численность армии его преданных инвесторов приближалась к тридцати тысячам, это был клуб финансовой элиты: вступительный взнос составлял два миллиона долларов, и многие из тех, кто десятилетиями занимался с Палмером инвестициями, теперь располагали состояниями, исчислявшимися девятизначными числами. Покупательная способность «Стоунхарт груп» была едва ли не безграничной, и Палмер эффективно использовал свое неимоверное экономическое влияние – эффективно, а порой и безжалостно.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
