Пикассо любил этих неприкаянных поэтов, как собственных братьев. Они поддерживали его интерес к разным идеям, к поэзии и философии – ко всему, что привлекало его в живописи. Они беседовали, напивались, жарко спорили и испытывали глубокое доверие друг к другу, которое Пикассо особенно ценил теперь, когда перед ним забрезжили первые проблески настоящей славы. Сейчас он был не вполне уверен, на кого из друзей можно положиться и кто любит его такого, как он есть. Но Макс Жакоб и Гийом Аполлинер были выше любых подозрений.
Макс был небольшого роста, аккуратный, начитанный и необыкновенно остроумный сын портного из Кемпера. Он стал первым другом Пикассо в Париже. Той зимой, десять лет назад, Пикассо находился в таком отчаянном положении, что ему пришлось использовать собственные картины в качестве топлива, чтобы хоть как-то согреться. Макс дал ему койку для сна, и они поочередно делили узкую кровать, договорившись о восьмичасовых сменах. Макс спал по ночам, пока художник работал, а Пикассо отсыпался днем. Юный литератор мало что мог предложить, но всегда делился с другом тем, что имел.
Раньше считалось, что Макс опережает Аполлинера в полете фантазии, но теперь это было не так. Пристрастие Макса к опиуму и эфиру поставило его в невыгодное положение по сравнению с умным и обаятельным Гийомом Аполлинером, который заправлял распорядком их светской жизни.
– Где твой виски? – спросил Макс.
– У меня его нет, – фыркнул Пикассо.
– Фернанда все выпила? – поинтересовался Аполлинер.
– В общем-то, да.
– Святые яйца, но как это может быть? – воскликнул Макс. – Она редко приходит сюда после того, как ты поселил ее в шикарной квартире на бульваре Клиши, и мы об этом знаем.
– Так вот, вчера она пришла. Мы поссорились, и она выпила виски, потому что у меня не было вина, – ответил Пикассо по-французски, но с сильным андалузским акцентом, выдававшим его происхождение. Все говорили, что его французский ужасен из-за неправильного употребления времен и глаголов, но это его не беспокоило.
– Ага, – нейтральным тоном протянул Аполлинер и легко прикоснулся длинным пальцем к холсту с еще влажной краской. Он не всегда верил историям Пикассо. – Это многое объясняет.
– Ну, что бы она ни сделала, ты простишь ее, – сказал Макс. – Ты всегда так поступаешь.
Пикассо ощутил приступ беспокойства, сжавший его грудь, как тугой узел. Это становилось похожим на бег по кругу без возможности свернуть в сторону. Лучше заняться работой и ни о чем не думать. О Фернанде, о тщете любых чувств и о неуемном безрассудстве, все сильнее вторгавшемся в его сердце с каждым следующим днем. Он должен похоронить это чувство так же, как мысли о своей сестре и ее смерти.
Макс осмотрелся по сторонам и оценил новые холсты художника. Он помедлил у двух голов, грубо высеченных из иберийского камня и стоявших перед занавеской, скрывавшей узкую постель художника.
– Ты по-прежнему хранишь их?
– Почему бы и нет? Это подарок, – Пикассо покосился на антикварные бюсты, которые он использовал в этюдах для некоторых своих работ.
– Довольно необычный подарок, – сухо заметил Макс. – Они всегда казались мне похожими на музейные экспонаты.
Он провел пальцем по горлу одного бюста и прикоснулся к голове другого.
– И где только находят подобные вещи?
– Откуда мне знать? – отозвался Аполлинер. – Я получил их от своего секретаря, который пытался подкупить меня, чтобы я представил его моим знакомым в Париже. Очевидно, он думал, что они произведут на меня сильное впечатление. Я подарил Пабло пару штук, только и всего. У меня нет привычки спрашивать, откуда появляются подарки.
– Или женщины, – добавил Макс с пьяной ухмылкой, довольный своей остротой. – Тем не менее они откуда-то берутся для нашего дорогого Пикассо, и в весьма щедром количестве.
– Вы оба закончили? – проворчал Пикассо, когда непокорная прядь черных волос упала ему на глаза.
– Послушай, а это что такое? – спросил Аполлинер, чтобы сменить тему. Он смотрел на влажный холст на мольберте Пикассо.
Художник закатил глаза.
– Почему искусство всегда должно быть чем-то? – резко спросил он.
– Вон тот круг напоминает виолончель, – шутливо заметил Макс. Он потеребил аккуратную бородку большим и указательным пальцами и обменялся взглядами с Аполлинером.
– Мне это больше напоминает женскую задницу, – отозвался Аполлинер с озорной улыбкой, приподнявшей кончики губ.
– Но на самом деле это не значит, что ты видел хотя бы одну, мой друг Апо, – сострил Макс, воспользовавшись уменьшительным прозвищем, которым они называли Аполлинера.
– Ну, ты-то уж точно не видел!
– Вы когда-нибудь чувствуете вещи, когда смотрите на картину, или просто видите ее глазами? – спросил Пикассо, недовольный тем, что его покой оказался нарушенным в этот священный час, и раздраженный насмешками над своей работой. – Dios mio[3], иногда мне кажется, что меня окружает толпа идиотов!
– Я вот что-то не совсем понимаю… – признался Аполлинер, сделавший вид, что продолжает изучать картину. – Пабло, твой разум – это великая загадка.
– А я испытываю жажду, даже когда говорю об этом. Может быть, пойдем выпьем? – предложил Макс.
– Еще даже не полдень, – отрезал Пикассо.
– Утро – прекрасное время для пива. Оно задает правильный настрой на весь день, – сказал Аполлинер, нависая над друзьями, как дружелюбный великан с покатыми плечами.
– Вы можете идти, а я собираюсь еще немного поработать, а потом поспать, – Пикассо кивнул в сторону небольшой железной кровати в углу студии. Она была накрыта яблочно-зеленым одеялом с бахромой и вышитыми красными розами, которое его мать прислала из Испании.
– Поспать здесь? – с ноткой удивления спросил Макс, поскольку Пикассо уже давно оставил позади свои голодные годы на Монмартре. У него не было причин проводить больше времени в обветшавшем холодном доме, чем требовалось для работы. – А как же la belle Fernande[4] в ее уютной квартире?
– У нас с Фернандой все будет в порядке, – заверил Пикассо, взял кисть и отвернулся от них. – Давайте, отправляйтесь. Увидимся в субботу вечером у Гертруды, как обычно, – добавил он и начал размешивать краску.
Пикассо действительно с нетерпением ожидал субботние вечерние салоны у Гертруды Стайн, проходившие каждую неделю. Ему нравились юные умы и интеллектуальные беседы с самой Гертрудой, которая всегда была открыта для дискуссий. Она бросала ему вызов. Она заставляла его думать и ставила под сомнение любую общественную норму, которая считалась аксиомой. Эта женщина воплощала настоящую силу природы! Если бы только она привлекала его физически…
