Ныне без биомеханики немыслимо изучение любой двигательной структуры. Эта наука участвует в разработке систем тренировок людей самых разных специальностей, от шофера до космонавта. И немыслимо представить тренера, который бы не знал теперь биомеханических деталей того движения — в любом виде спорта,— которому он обучает.
Еще интереснее для нас следующие строки той же статьи:
«..Но вот где настоящая целина, где не ступала нога ученого и практика. Хоть родить, да надо сделать эту науку о трудовых учебных тренировках. Есть тренировка скрипача, танцора, акробата, фехтовальщика, но нет самой главной тренировки — настоящего труда. Надо распространить на все наши крестьянские и рабочие миллионы особые тренировочные рецепты: как тренировать, воспитывать, обучаться правильному удару, как обучаться быстрому нажиму, как научиться распределять давление».
Нетрудно увидеть, что здесь заключен призыв к перестройке всей двигательной педагогики. В то время это могло быть лишь смелым предвидением. Подобная перестройка могла быть осуществлена только при условии глубокого знания структуры осваиваемого движения. Все это должно было пройти соответствующие стадии научного поиска: накопление достаточного количества экспериментальных данных для того, чтобы создать четкую теорию управления движениями человека.
* * *
У Николая Александровича еще свежи были воспоминания о недавнем прошлом. О том, какими беспомощными перед простейшим рабочим инструментом оказывались вчерашние мастера штыка и сабли в 1-й революционной армии труда. У одних руки отвыкли от работы, другие пошли в армию почти мальчишками, еще ничему не научившись в жизни. Сколько же ему пришлось лечить травм, вызванных неумелым обращением с инструментом!
Конечно же, это было очень интересно — окунуться в проблемы, которые волновали Центральный институт труда. Тем более что общие вопросы биомеханики, изучение рабочих движений были близки ему. Это было прямо связано с работой центральной нервной системы, предметом его занятий в психиатрической клинике.
Однажды Кекчеев предложил Николаю Александровичу занять вакантную должность в отделе научных изысканий ЦИТа.
У директора института труда А. К. Гастева было правило — лично знакомиться с каждым новым человеком, так как он считал, что «знать досконально личный состав организации так же необходимо, как в предприятии знать каждое орудие производства».
Молодой врач ему понравился. Кроме медицины он обнаруживал серьезные знания физики и математики. Этот потомственный интеллигент, оказывается, неплохо управлялся с токарным, слесарным инструментом. Фотографией занимался на уровне профессионала.
В общем, такой человек вполне годился для разработки вопросов, стоящих на стыке биологии и механики, ибо отдел, в котором ему предстояло работать, так и назывался — «биомеханический».
Это произошло в середине 1922 года, вскоре после того, как неожиданно скончался отец Николая...
...Ореолом романтики окружены имена знаменитых путешественников, первооткрывателей новых земель. Они уходили в неизведанное, не зная, сколько верст, сколько лет пути их ждет. Ведет ли этот путь к открытию сказочных Индий или окажется роковой ошибкой? Ждет ли в конце пути признание и слава или неверие сомневающихся, и хватит ли жизни, чтобы пройти весь путь?..
А ученый, вторгающийся в новую область науки? У него ведь тоже только одна жизнь, хватит ли ее, чтобы прийти к намеченной цели? Станет ли твое дело ветвью науки, которая даст множество новых побегов, а может быть, все окажется горькой ошибкой? И разве послужат тогда утешением слова о том, что ошибка в науке тоже полезна, ибо она сокращает другому путь к истине?
А. К. Гастев образно назвал область исследований, которой начинала заниматься биомеханическая лаборатория, целиной. Молодой ученый стал в ряды пионеров ее освоения. Что сулила исследователю эта целина, за какими горизонтами скрывалась финишная черта, достигнув которой можно было бы передохнуть и подвести итоги?
Биомеханическая лаборатория уже вела исследования трудовых движений, но как — пусть об этом лучше расскажет сам инспектор научных изысканий К. X. Кекчеев:
«К сожалению, кинематограф, давая быструю смену отдельных моментов, не давал представления обо всем пути движения в целом, кинозапись не обладала достаточной для измерения точностью. Снимая подвижную точку на неподвижной пластинке, лампочку на руке, голове, мы получали белую световую линию. Для отсчета длины линии фотопечать производили через специальную сетку. Затем пустили в лампочку не постоянный, а прерывистый ток. Теперь уж получалась не сплошная, а пунктирная линия. Там, где движения медленны, точки находились почти рядом друг с другом, там, где быстрее,— растягивались в тире, отделенные друг от друга черными промежутками. Если известна частота перерывов, то легко определить скорость движения в любой момент».
Легко-то легко, но способ был далек от совершенства! Частоту включения и выключения тока нельзя было увеличивать до бесконечности: нить накаливания не успевала остывать. Можно было анализировать только простейшие и довольно неспешные движения.
Первых приличных снимков добились только через полгода после начала работы, хотя методику вместе с физиологами разрабатывал директор института научной съемки, блестящий специалист своего дела, профессор Н. П. Тихонов.
И Бернштейн мог спокойно включиться в эту работу. Но какой неспешной показалась молодому ученому эта фотосъемка! Как медленно накапливался экспериментальный материал, на основании которого можно было делать хоть какие-то выводы! Нужно было искать пути для коренного пересмотра методики самих исследований. Но немедленно возник и другой вопрос: в каком направлении вести эксперимент? Ведь изучить, допустим, рубку зубилом и на основании собранных материалов составить рекомендации для педагогов — это была, по-военному говоря, чисто тактическая задача. Нужна стратегия поиска. Если уж пользоваться гастевским образом целины, требовалось сделать общую картографию всей предстоящей зоны исследований, произвести глубинный разрез, став одновременно и геологом и палеонтологом. Попытаться проникнуть в историю движений, проследить за теми техническими переворотами, которые приводили к побеждающему развитию того или иного класса животных в разные эпохи. Разобраться, как любое из таких усовершенствований подвигало мир животных в направлении большей двигательной способности, слаженности, быстроты, находчивости, точности, короче говоря, в направлении возрастающей двигательной ловкости.
Это означало ни много ни мало, как разработать общие основы биомеханики. На русском языке подобной литературы в то время не было. Скажем больше, фундаментального, обобщающего исследования не было и в мировой литературе.
Молодой ученый выбрал путь наибольшего сопротивления. С поразительным упорством и работоспособностью он перерыл литературу на всех известных ему языках. Одновременно погрузился в курсы дифференциального исчисления и теоретической механики. Человек, начинающий работать на стыке биологии и механики, должен ориентироваться достаточно свободно в областях науки, стоящих по обе стороны водораздела.
Кроме того, Н. А. Бернштейна теперь частенько можно было видеть в лавках нэпманов, расплодившихся совсем рядом с институтом, на Петровке. Никакого «главснаба» при ЦИТе не существовало, все приходилось закупать самому. А закупались довольно странные вещи. Его, например, интересовали резинки для дамских подвязок, пробки, лампочки для электрического фонарика, провод, электромоторчики, камертон, сирена, кроме всего прочего, разумеется, фотоматериалы. У Николая Александровича Бернштейна явилась идея механизации экспериментальной работы.
Сторонний наблюдатель мог бы воскликнуть: «Явная переоценка сил! Самоуверенность молодости!»
Ведь для такой скептической оценки, казалось, были все основания. За спиной у молодого ученого всего-навсего ускоренный выпуск медицинского факультета, фронтовой госпиталь и год практической работы в области физиологии, не столь уж близкой биомеханике.
Но тут уместно еще раз оглянуться в юность Николая Александровича, еще раз пристально всмотреться в некоторые черты его характера.
Несколько странной нам казалась трансформация прочитанных книг в литературные пародии. Но ведь если вдуматься серьезно, то именно во время этих литературных опытов формировался мозг аналитика, который в данном случае анатомировал манеру, стиль писателя.
«Паровозное хобби», игра, превратившаяся в дотошное изучение истории паровозостроения и конструкций локомотивов. Именно здесь тренировалась так пригодившаяся теперь способность чрезвычайно быстро накапливать и систематизировать знания в новой для себя области.
