— Конечно.
Я переворачиваю страницы разговорника, просматривая карточки, чтобы не повторить уже существующее слово или предложение. Впрочем, это будет нетрудно, потому что все слова у него скучные. Но из вежливости я спрашиваю его маму, что именно она бы посоветовала мне изобразить.
— Что хочешь. Чтобы он мог говорить с тобой об этом. — Она достает из сумки пачку чистых карточек. — Семь — не слишком много?
— В самый раз.
Взяв карточки, я не знаю, что делать дальше. Пойти сесть на диван? Остаться тут? Джейсон переворачивает страницу своего разговорника, и у меня внутри все сжимается.
— Так, — я смотрю на часы. — Прости, мне…
— Привет, Джейсон!!! — чеканя шаг, в приемную входит его логопед. — Я не помешала? — улыбается она.
Едва я успеваю открыть рот, чтобы сказать «нет», — она уже смотрит мимо.
— Как твои дела?
Хорошо — показывает Джейсон.
— Он сегодня немного чудит, — говорит миссис Морхаус. — По-моему, он слишком поздно лег вчера вечером, смотрел, как играла команда «Ред Сокс». Игра затянулась.
— Да? Ты (показывает на Джейсона) чудишь (корчит рожу)?!
Джейсон вздыхает. Нет.
— Хорошо. Сегодня нас ждет много интересного. — Логопед поворачивается к миссис Морхаус. — Пора подвести некоторые итоги. Идемте со мной, я вам все объясню.
Джейсон склоняет голову в мою сторону, его пальцы украдкой скользят от карточки к карточке. Глупая. Женщина. Логопед.
Я прикрываю рот рукой, чтобы не рассмеяться вслух.
Вслед за Джейсоном я начинаю придумывать ей героические имена: Женщина-логопед! Сказительница сказуемых! Мстительница местоимений! Звезда светских бесед!
— Пока, — бормочу я сквозь пальцы.
До свидания — его пальцы переворачивают страницу и касаются Кэтрин.
Если тебе не хватает собственных слов, позаимствуй чужие
Дома я раскладываю чистые карточки у себя на столе. Я готова рисовать, но выбрать слова оказывается труднее, чем я думала.
Семь белых квадратиков — в каждом столько возможностей! Я оглядываю свою спальню в поисках вдохновения: от клетчатого коврика на полу до календаря с цветами Джорджии О’Киф, который папа купил мне в музее изобразительных искусств, куда мы ездили прошлым летом. Это моя мечта — стать такой художницей, чтобы люди, глядя на мои картины, ахали, как я ахаю первого числа каждого месяца. Страницы календаря я скрепила крошечной прищепкой, так чтобы не жульничать и не смотреть, что дальше, — мне хочется, чтобы каждый месяц каждый новый цветок был для меня сюрпризом.
На двери у меня висит большое зеркало, облепленное разноцветными бумажками с напоминаниями: пора сдать библиотечные книжки (Оплатить штраф!), 8 августа — день рождения Мелиссы (Внимание! Почта в Калифорнию идет от семи до девяти рабочих дней. Планируй заранее!) и еще несколько напоминалок, оставшихся со школы (Найти талон на завтрак, закончить проект ко вторнику!).
Я их не снимаю, потому что мне приятно смотреть на них и понимать, что они уже больше ничего не значат.
У меня на столе растет маленький бамбук в синем с разводами горшке, который мне подарила Мелисса на последний день рождения, и стоит мой компьютер с самым длинным и сложным паролем, какой мне удалось придумать: «антропологический». Чтобы Дэвид его не вычислил. На одной книжной полке выстроился ряд стаканчиков с рисовальными принадлежностями: карандаши, маркеры и кисточки. На другой полке — баночки с красками и стопки бумаги какой угодно — от плотного ватмана для акварели до тоненьких разноцветных листочков шелковой бумаги. И еще куча всякой всячины: ракушки, камешки, крошечный стеклянный слоник, старинный черненый ключ-отмычка из сундука моей бабушки, который ничего не отпирает. Я храню его, потому что мне нравится держать его в руке, нравится, что головка у него в форме сердца, а на конце неровные зубцы, и еще потому что:
Между столом и кроватью широкое окно с тонкими бордовыми занавесками, пропускающими дневной свет, а на подоконнике ряд маленьких разноцветных бутылочек, которые я как-то купила в лавке у Эллиота: в ярких лучах солнечного света они переливаются пурпуром, изумрудом и золотом.
По другую сторону от стола висит доска объявлений, сплошь увешанная всякими картинками и набросками: карандашный рисунок замка, который я так и не закончила; обезьянка в изумрудно-зеленых джунглях шелковой бумаги; комикс про то, как моя морская свинка танцует, трехлетней давности, — он мне по-прежнему нравится, хотя сейчас я могу нарисовать и получше.
Что ж, это подойдет. Я беру карандаш и пишу на первых карточках:
Рисование.
Морская свинка.
Мускат и Корица радостно похрюкивают возле окна, обнюхивая опилки на полу своей клетки. Корица поднимает голову, и я быстро отворачиваюсь.
Каждый раз, когда морские свинки замечают, что я смотрю на них, они считают, что пора их кормить.
Взяв следующую карточку, я решаю, что буду изображать не только «мои» слова. В тот день, когда вышла история с гитарой, у Джейсона не было возможности бурно отреагировать. Сказать что-нибудь посочнее, чем «грустно» или «ужасно». Вереница слов крутится в голове, но я не хочу потом иметь дело с его мамашей. Так что я выбираю:
Гадость!
Обалдеть!
Вонючка!!!
Показывать эти карточки своей маме я не собираюсь, особенно последнюю.
Не помню, чтобы у Джейсона были какие-нибудь карточки с восклицательными знаками, но «обалдеть» с точкой смотрелось бы как-то странно. И если после «гадости» достаточно одного восклицательного знака, то после «вонючки» нужно, по крайней мере, три. Моя ручка застывает над третьей карточкой. Можно сделать еще одну с чем-нибудь любимым: «малиновый шербет», или «катанье на коньках», или «золотая рыбка». Мой взгляд перескакивает через двери захламленного шкафа…
…на компакт-диски, кассеты и книги, выстроившиеся рядами на полках возле кровати. Но у Джейсона уже есть «книга» и «музыка», и неизвестно еще, любит ли он малиновый шербет.
Я могу выбрать слова про клинику: «коридор», или «книжная полка», или «журнал». Или можно сделать слова, выражающие удивление, скажем: «ни фига себе!», или противные слова: «как бы не так!», или слова примирения: «я не нарочно».
На выбор — тысячи миллиардов слов и фраз, но нет среди них таких, чтобы стоило написать на двух последних карточках.
Так что я пока откладываю чистые карточки и начинаю рисовать картинки к остальным. Нарисовать морскую свинку легко. Намечаю овал, небольшой, но упитанный, пририсовываю черные глазки, крошечные круглые ушки, снизу лапки и шерсть в разные стороны. Пушистая картошка.
С остальными сложнее. Как нарисовать «обалдеть»? Улыбающаяся рожица? Восход солнца? Двойная порция сливочного мороженого с горячей карамелью?
Дверь моей комнаты со скрипом приоткрывается. В щелку заглядывает карий глаз. Дэвид никогда не стучится. Это меня бесит настолько, что я прикрепила правило прямо над дверной ручкой:
— Не бросай игрушки в аквариум, — произносит он.
Я снова беру одну из двух чистых карточек и пишу крупными печатными буквами с острыми углами ключевое для Дэвида слово:
ПРАВИЛО.
Когда я вхожу в гостиную, Дэвид уже сидит перед аквариумом, и его довольное лицо отражается в стекле. Позади аквариума окно, и я вижу, как мама разговаривает во дворе с молочником.
А в аквариуме одна из моих старых кукол Барби сидит на гальке: ее рука колышется в дружеском приветствии, как будто она увидела Кена через всю гостиную и зовет присоединиться к ней.
И не забудь акваланг, дорогой!
Улыбка Барби мерцает в воде розовой помадой, длинные волосы колышутся вокруг нее, словно заросли ламинарий. Золотые рыбки пробуют их на вкус, и Барби, Королева Рыб, радостно машет рукой.
Золотые рыбки привыкли к тому, что Дэвид бросает в аквариум странных существ. Рыбки всегда интересуются новичками и пытаются их раскусить, а если ничего не выходит, то принимают их как данность, вроде привычных пластиковых растений и маленького замка.
— Запомни правило, — я подхожу к аквариуму. — Не бросай игрушки в аквариум.
Дэвид кивает, но меня не проведешь. Ему, может, и плевать на аквариумное правило, но он твердо знает:
— Туда можно опускать только то, что для этого предназначено, — объясняю я. — Например, то, что ты купил в зоомагазине. Больше ничего бросать в аквариум нельзя.
Дэвид наклоняется, чтобы лучше видеть, как я вытаскиваю Барби из воды.
— «Сила воли — это когда изо всех сил стараешься не делать того, чего очень хочется, — сказал Квак».
Он смотрит на меня с надеждой.
Мама говорит, что Дэвид никогда не научится правильно разговаривать, если мы будем продолжать позволять ему пользоваться чужими словами, но у него такое умоляющее выражение лица, что я говорю:
