за соседний столик и уже оттуда, подавшись всем телом вперёд, сообщила Неллочке громким шёпотом: «Я сразу подумала, что вы русская. У вас такой сильный акцент», – и тут же громко захлопала гитаристу, не дав Неллочке ответить.
После нескольких песен, когда гитарист сделал перерыв на вторую чашку кофе за счёт заведения, Капка сообщила Неллочке, как её зовут, а потом вкратце пересказала всю свою жизнь, начиная от деспота-отца и заканчивая перерождением мужа-программиста. Так в Неллочкиной жизни началась эпоха Капки.
С первого же дня знакомства Капка стала круглосуточно названивать Неллочке на мобильник и в самое неподходящее время жаловаться на судьбу, на мужа и разницу между «нами» и «ними»: что у нас, у женщин, эволюция в крови, мы постоянно развиваемся: худеем, красим волосы, меняемся вместе с модой, а них, у мужиков одна стагнация – достигнув определённого, они уже никуда не стремятся и любят свою передобеденную рюмку водки как в тридцать лет, как и в девяносто, если, конечно, доживают. Этой же темой Капка начинала каждое кофепитие по вторникам. Поэтому сегодня, поеживаясь за столиком, впитывая в себя тепло кофейни и изгоняя из каждой частички тела ревматическую сырость после дождливой улицы, Неллочка уже знала, что как только реактивная Капка совершит посадку в плетёное кресло напротив, она тут же скажет что-то вроде: «Вот, вчера пришла от грибников, а этот сидит себе за компьютером, как… как царь зверей! – а потом без перехода добавит, – водолеи проклятые! Спелись!» Это уже про заловку и сверковь, которые, как специально, обе родились в феврале. Программист родился в январе, но тоже был водолеем, и поэтому Капка была уверена, что кроме такой страшной силы, как семейное родство, астрология тут была задействована неслучайно, а для борьбы с ней.
«У них стихия вода, а у меня воздух! – кричала Капка по вторникам, – я с ними не могу! Вот к юристке пошла, она спрашивает – какие основания для расторжения брака? Да какие основания?! В воде дышать нельзя – вот и все основания! Надо разводиться!» Но разводиться было трудно, потому что с каждым годом в Америке крепче всяких любовных клятв Капку и программиста связывали совместный счёт в банке, кредит на две машины и моргидж (Капка всегда вкручивала это английское слово-монстр в русскую речь!). От благополучной безысходности Капка каждый вторник выплёскивала свои семейные горести прямо в Неллочкин кофе-макиато с ванильным экстрактом. Слава Богу, сегодня Капка запаздывала!
В ожидании подруги Неллочка убрала тушь и зеркальце в сумку и уже двумя полноценно накрашенными глазами снова принялась рассматривать посетителей, которых становилось всё больше и больше. У кофейной стойки образовалась очередь. Последними в ней стояли два бритоголовых чернокожих. Они торопились, нетерпеливо притопывали на месте и что-то энергично обсуждали, поворачивая друг к другу коричневые головы, похожие на гигантские кофейные зерна. Допив свой кофе и просмотрев до конца стопку бумаг, ящерка-юристка юрко выскользнула из-за столика и взбодрённая кофеином и чужими бедами с удовольствием направилась в офис расторгать очередной брак. На её место, как голубки на голову памятника, опустилась парочка голубых. Они сидели, держась за обе руки, не в состоянии разнять пальцы от нежности, и только смотрели на столик перед собой. На столике стояли две дымящиеся кофейные чашки и на одном блюдце лежали два символично спекшихся круассана, которых не разлепили, когда доставали из духового шкафа.
«Интересно, – подумала, Неллочка, – как же они будут есть?»
Неллочка любила наблюдать за американцами: как картинки в её старом букваре все
посетители кофейни жили свой самостоятельной жизнью, пили кофе и не обращали на Неллочку никакого внимания. Переводя взгляд с одного столика на другой, Неллочка перелистывала этот букварь, как ей заблагорассудится: то справа налево, то слева направо, а то подолгу не отводя взгляда от какого-нибудь столика, рискуя вызвать недовольство свободолюбивых американцев.
По своей натуре Неллочка вообще была наблюдателем и даже когда кого-нибудь слушала, то сначала рисовала в своём воображении картинки и их рассматривала, а уже потом вникала, чего от нее хочет собеседник. И если вся жизнь, как сказал Шекспир, это театр, а все люди в нём актеры, то Неллочку Бог создал зрителем. Ещё в детстве она часами могла смотреть, как соседские девчонки, прилепившись друг к другу на скамейке у подъезда, с энтузиазмом резали цветные лоскутки и без устали переодевали равнодушных кукол в самодельные платья. Своё увлечение Неллочка сохранила на всю жизнь и теперь, заехав на другой конец света, за тридевять земель, за много-много часовых поясов от соседских девчонок и скамейки у подъезда, она с таким же детским увлечением разглядывала чужую иностранную жизнь.
Каждый раз наблюдая за американчиками, Неллочка неволько вспоминала, как она очутилась среди них, и чем отчётливее всплывало прошлое, тем труднее верилось в то, что совсем недавно непредсказуемого разнообразия в Неллочкиной жизни было столько, что этому позавидовала бы любая сумасшедшая Капка. Не так давно Неллочкина американская жизнь была похожа на безостановочный скоростной конвейер Генри Форда, состоящий из динамично сменяющихся нелегальных работ, дешёвых квартир, частных уроков, истекающих документов и чужих детей, за которыми Неллочка присматривала за наличные деньги. Соскочить с этого бешеного прогона мешала непонятная магическая сила: то ли жажда нового, то ли страх перед возвращением, то ли стыд за то, что не выдержала и сдалась на полпути. Будто приворотным зельем опоила Неллочку колдунья-Америка и не отпускала назад домой.
Под убаюкивающий гул кофейни Неллочка медленно перебирала карточный каталог собственной памяти – А, Б, В… А – Америка, В – виза и дальше до самого конца или, точнее, самого начала: Э, Ю, Я…Э – Элка, школьная подруга, с неё-то всё и началось. Сидя на уроке физики за одной партой вместе с Неллочкой, Элка думала вовсе не о кусках металла и не о том, что случится, если их плотно прижать друг к другу. Как неистовая, ещё со школьной скамьи Элка рвалась из страны, мечтала уехать хоть куда-нибудь, причем необязательно на Запад, а только бы за пределы родины, которая довела до психушки ее отца. Будучи на сто пятьдесят процентов русской, Элка понимала, что историческая родина у неё находится как раз там, откуда она собирается свалить и что ни в какую другую страну по зову предков ей не попасть по той простой причине, что предки её никуда, кроме Урала, и не звали! Поэтому уже в студенчестве Элка решила влюбляться с умом, в надежде хоть с помощью замужества найти маленькую лазейку за кордон.
Подцепить иностранца в провинции была нелегко и поэтому Элке приходилось довольствоваться отечественными ресурсами, с которыми, увы, всё постоянно не складывалось:
