на светящиеся цифры.
— И что ж ты за это… чудо хочешь? — спросил он, уже не выпуская часы из рук. Я понял — он попался.
— Да что мне надо, горемыке, — я развел руками, изображая крайнюю нужду. — Армяк какой-нибудь, чтобы тело прикрыть. Штаны бы теплые. Да рублей десять серебром, на хлеб и квас.
Купец расхохотался. Громко, на весь кабак.
— Десять рублей! За эту железяку⁈ Ты, парень, умом тронулся? Да я тебе за нее медяк дам, и скажи спасибо!
Начался торг. Тот самый, о котором я читал в книгах. Жесткий, злой, унизительный. Он называл мои часы уродливой безделушкой, а я расписывал их небывалую прочность и аглицкое качество. Он кричал, что я пытаюсь его надуть, я — смиренно вздыхал, что он лишает последнего куска хлеба сироту. Весь кабак превратился в театр, где я играл главную роль.
— Два рубля! И тулуп с плеча моего охранника! — рявкнул он наконец. — И это мое последнее слово!
Охранник, которому предназначалась роль жертвы, посмотрел на хозяина с немым укором.
— Маловато будет, господин купeц, — я покачал головой. — Вещица-то одна на всем Урале. Эксклюзив, как говорят в Европах. Завтра же к приказчику пойдете хвастать, а он спросит, почем взяли. Неловко будет признаться, что за два рубля у оборванца отняли.
Упоминание приказчика было ударом ниже пояса. Я попал. Это было как пальцем в небо, но попал. Конкуренция есть везде. Желание утереть нос ближайшему чиновнику было для любого купчишки сильнее жадности.
Он побагровел.
— Пять рублей! Армяк. Штаны. И сапоги! — прошипел он. — И чтобы духу твоего здесь не было!
— По рукам, — кивнул я.
Сделка свершилась. Один из охранников, злобно зыркнув на меня, стянул с себя потрепанный, но теплый овчинный тулуп — армяк. Мне швырнули под ноги видавшие виды штаны и стоптанные, но крепкие сапоги. Купец отсчитал пять серебряных рублей — тяжелых, настоящих — и бросил их на стол.
Я быстро переоделся прямо там, в углу, под насмешливые комментарии пьяных старателей. Скинул рваные лохмотья из XXI века и облачился в новую шкуру. Грубая, вонючая, чужая, но она была теплой. Она была броней.
Сунув деньги в карман, я поклонился купцу.
— Благодарствую, господин. Пусть служат вам верой и правдой.
Я развернулся и пошел к выходу, не оборачиваясь, держа под мышкой свою старую одежду. Я чувствовал на спине десятки взглядов. Завистливые, злые, удивленные. Я больше не был «барином-недомерком». Я был парнем, который на ровном месте обул заезжего купца на пять рублей и полный комплект одежды.
Выйдя из кабака в промозглую ночную грязь, я впервые за эти дни вздохнул полной грудью. Холодный воздух привел мысли в порядок.
Я лишился последней связи со своим миром. Но я приобрел нечто большее. Деньги. Одежду. И самое главное — понимание.
Здесь не выжить смирением. Не выжить, таская камни за похлебку. Здесь выживает тот, кто наглее, хитрее и умнее. Тот, кто видит возможность там, где другие видят только железяку.
И тут меня накрыло второй волной осознания, куда более мощной, чем первая.
Мои знания. Не о компьютерах и смартфонах. А базовые, школьные знания. Химия. Физика. История. Я знаю, как сделать порох эффективнее. Я знаю основы металлургии. Я знаю, что такое электричество. Я знаю, где на Урале потом найдут платину и алмазы. Я знаю, что будет с этой страной в ближайшие двести лет.
Глава 3
Пять серебряных рублей оттягивали карман. Тяжесть была не только в металле. Это была тяжесть выбора, который я только что сделал. Я обменял последний осколок своей прошлой жизни на шанс получить новую. Тулуп пах чужим потом и овчиной, грубые сапоги непривычно сковывали ноги, но я впервые за эти проклятые дни не чувствовал себя жертвой.
Я не стал мешкать. Выйдя из кабака, я не побрел в общий барак, где меня ждали бы косые взгляды и, скорее всего, попытка отобрать свежеприобретенное богатство. Я дождался в тени, пока из «Медвежьего угла» не вывалилась пьяная компания купца. Его, пошатывающегося, поддерживали под руки верные охранники. Они направились к одному из самых добротных срубов, стоявшему чуть поодаль от общей грязи — видимо, местный постоялый двор для тех, кто мог себе это позволить.
Я двинулся следом, держась на расстоянии. Это был мой следующий шаг. Чтобы стать купцом, нужно жить как купец. Или хотя бы рядом с ним.
Хозяин постоялого двора, угрюмый мужик с лицом, будто вытесанным из дерева, смерил меня недоверчивым взглядом. Моя новая одежда была лучше лохмотьев, но на фоне купца я все еще выглядел как его бедный родственник.
— Чего надобно? — пробасил он, загораживая вход.
— Комнату, — ответил я ровно, глядя ему прямо в глаза. — На ночь.
— Мест нет, — буркнул он, уже собираясь захлопнуть дверь.
Я не стал спорить. Я просто вытащил из кармана серебряный рубль и показал ему на ладони. Металл тускло блеснул в свете сальной свечи.
Глаза мужика на мгновение расширились. Он посмотрел на монету, и его лицо тут же утратило часть своей деревянности.
— Ну… одна каморка есть. Тесная, под самой крышей. Десять копеек за ночь.
— Идет, — кивнул я, не торгуясь. — Только воды горячей да таз. И чтобы не беспокоил никто.
— Будет тебе и вода, и покой, господин, — он тут же подобострастно согнулся, пряча рубль. — Прошу.
Моя «каморка» оказалась крошечной конурой с топчаном, застеленным соломенным тюфяком. Но после ночевок на лапнике это были царские хоромы. А главное — здесь была дверь, которую можно было запереть изнутри на тяжелый деревянный засов.
Когда хозяин притащил дымящийся таз с горячей водой, я заперся и впервые за неделю смог смыть с себя грязь этого мира. Вода была мутной и пахла дымом, но это было блаженство. Оттирая въевшуюся сажу, я смотрел на свои руки. Это были уже не руки фельдшера или водителя. Они были сбитые, в мозолях и ссадинах.
Я не думал, что усну. Голова гудела от событий, от осознания своего положения, от страха и злого азарта. Но стоило только моей голове коснуться жесткого, пахнущего сеном тюфяка, как сознание отключилось. Тело, измученное до предела, взяло свое. Я провалился в глубокий сон без сновидений, в спасительную темноту.
Проснулся я от яркого солнечного луча, бившего сквозь щель в ставне. В поселении уже кипела жизнь: слышались крики, скрип
