Так всё же — как надо относиться к трагедии царской семьи? Должны ли мы оплакивать людей, которых казнили столь свирепым образом? Безусловно, должны. Не станем же мы воспевать казнь, тем более казнь детей! Нужно ли возносить казненных на духовный пьедестал (что уже сделала РПЦ)? Это дело РПЦ. Ей виднее. Я никогда не вмешивался ни в один спорный вопрос, который как-то задевал Русскую Православную Церковь. Потому что церковь всё-таки хранит хоть какие-то исторические традиции и хоть как-то поддерживает моральный дух в весьма проблематичном российском обществе.
Я готов бесконечно благодарить любого, сколь угодно далекого от идеи Развития, священника, если он внушит своей пастве хоть что-нибудь моральное. Если он в чьём-то сознании проведет какую-нибудь грань между добром и злом. Если он как-то будет противостоять нарастающей криминализации, одичанию, бесконечному духу наживы и стяжательства.
Но даже если он не будет этого делать, я всё равно ничего не скажу — хотя бы потому, что это не мое дело. Пусть говорят те, кто находится внутри системы. Диомид или кто-то еще. Я буду следить за этой дискуссией без всякого злорадства и искренне надеясь, что победит дух, способный сохранить церковь как одну из каркасных государственных конструкций. Как нельзя было, при любом отношении к КПСС, воевать против неё в конце 80-х годов (поскольку было слишком ясно, что это обернется крахом страны), так нельзя сейчас воевать против РПЦ, слишком сильно связанной с устойчивостью российского государства.
Церковь решила возвести царскую семью на пьедестал великомученичества? Её полное право, заслуживающее нашего уважения. Но это церковный пьедестал. И его надо отличать от пьедестала политического.
Много говорится о сострадании и о примирении. Но исторический опыт неопровержимо показывает, что сострадание приводит к примирению только тогда, когда оно адресовано всем участникам исторической драмы. Кроме того, политика диктует меру в вопросе о сострадании. Каждый из нас должен сострадать созвучно своей душе. А все мы вместе имеем право сострадать лишь в той степени, которая не является политически гибельной.
РОССИЯ — КАК ВСЕ МЫ ВМЕСТЕ — ИМЕЕТ ПРАВО СОСТРАДАТЬ КАЗНЕННЫМ ЦАРСТВЕННЫМ ОСОБАМ НЕ БОЛЕЕ, ЧЕМ ФРАНЦИЯ СОСТРАДАЕТ МАРИИ-АНТУАНЕТТЕ, А АНГЛИЯ — КАРЛУ I.
РОССИЯ — КАК ВСЕ МЫ ВМЕСТЕ — ИМЕЕТ ПРАВО СОСТРАДАТЬ СВОИМ ЖЕРТВАМ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ НЕ БОЛЕЕ, ЧЕМ США СОСТРАДАЮТ ЖЕРТВАМ СВОЕЙ ГРАЖДАНСКОЙ ВОЙНЫ.
В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ РОССИИ НЕ БУДЕТ.
Если мы нарушим этот принцип, то мы лохи, а не моральные люди.
Мы идиоты, недостойные заниматься политикой.
Мы глупые рыбёшки, клюющие на двусмысленную моральную наживку.
Мы преступники, запускающие новые кровавые разборки якобы ради того, чтобы переосмыслить и переоценить пролитую когда-то кровь.
В этом урок "перестройки-1". Этот страшный урок должен вбить в сознание всех российских политиков одну заповедь: никогда нельзя каяться больше других.
Кто-нибудь отказывается от "Марсельезы" в связи со зверствами Французской революции? Никто! А почему не отказываются? Потому что знают, что в случае такого отказа государство погибнет. И потому там ведут себя взвешенно.
Ну, так и мы будем вести себя взвешенно. ВЗВЕШЕННО. Мы не будем потирать руки и повизгивать: "Так им и надо было, коронованным мерзавцам!". Но мы признаем сами (и добьемся признания от других), что многие народы вели себя в революциях весьма и весьма свирепо. Ничуть не менее свирепо, чем народ нашей страны. Конечно, это прискорбно. И что? Мало ли прискорбного содержит в себе жизнь?
Я никоим образом не собираюсь противопоставлять мораль политике. Но вряд ли кто-то и впрямь считает, что политическая мораль тождественна морали обычной. Что для обычного человека морально, то подчас для политика безответственно.
Мария-Антуанетта и Людовик XVI до конца вели политическую борьбу. Они не хотели сдавать власть. И в этом смысле поступали политически ответственно.
Подписание отречения от престола, которое произошло в России, не имеет мировых прецедентов. Оно в чем-то равносильно фантастическому сценарию, в котором Сталин перед Сталинградской битвой подаёт в отставку по состоянию здоровья, а партия эту отставку принимает. Как известно, положение обязывает. А положение помазанника Божия обязывает особо: кто дал, тот и взял.
Но даже без этого неизымаемого сакрального фактора проблема политической морали и её отличия от морали обычной — весьма и весьма болезненна. Как говорят в таких случаях, "хороший человек — это не профессия". Никоим образом не хочу проблематизировать духовную оценку, данную церковью. Но ведь не может же церковь или кто-либо другой не ощущать, что речь идет не только о духовном, но и о политическом лидере. А значит, кроме духовной оценки, обязательно должна существовать и оценка политическая. В противном случае, не надо ни той, ни другой оценки. Нельзя выводить политическую оценку из духовной. Духовная оценка может быть экстремально позитивной, а политическая — экстремально негативной.
Справился ли Николай II с ролью Верховного Главнокомандующего? Вопрос риторический, ибо результат всем известен.
Справился ли он с ролью политического лидера? Вопрос, опять-таки, риторический.
А если лидер не справился с взятой на себя военной и политической ролью, то как можно его избавить от исторической вины, неотделимой от политической ответственности, которая с человеческой моралью находится по понятным причинам в очень непростых отношениях? За то, что Николай II не справился с взятой на себя ролью военного и политического лидера, русский народ заплатил страшную цену. Так кто перед кем должен каяться? Русский народ перед Николаем II? Или наоборот?
Я задам сейчас страшный вопрос: можно ли наращивать прославление Николая II, соединив в этом прославлении духовное и политическое, — и не проклясть свой народ, не предать его? Неужели непонятно, к чему стремятся при этом не искренние ревнители белой правды (которую я не разделяю, но уважаю), а подлинные архитекторы такого далеко идущего начинания? Они хотят показать (использую имена не буквально, а сугубо метафорически), что Николай II — это как бы Христос, а русский народ — это как бы Иуда.
Яд этого замысла растворен в приправах и соусах. Но если замысел сработает, то прокляты будут все: повара, официанты и едоки.
Продолжение следует
Радован Караджич «АД ПРОРВАЛСЯ НА НАШУ СТОРОНУ…» Либеральные власти Белграда «сдали» Караджича
Захвачено еще одно знамя сербского сопротивления — 18 июля в рейсовом автобусе под Белградом был арестован Радован Караджич. Факт этого ареста власти скрывали несколько дней — якобы из-за необходимости убедиться в том, что человек с паспортом на имя Драгана Дабича — действительно лидер боснийских сербов, за голову которого американцы обещали баснословное вознаграждение.
Да, знамя по имени Радован Караджич теперь захвачено нашими общими врагами. Но оно не пало -оно просто вернулось на поле боя.
Брат Радован, мы с тобой!
Редакция «Завтра»
ВСЕОСЕНЬ
А начиналось
Так красиво:
Внезапно смыло
Всю зимнюю дрянь.
В небе грозно блеснул
Вечный день,
Померли мертвецы,
Ожили живые.
В тростниках страха повеяло
Вешним ветром чести.
Светом вымело пух
И постыдный прах.
Хлорофилл достоинства
Придал жесткости слабым колосьям.
Но теперь снова осень,
Хлещут дожди
На изнуренный разум мира.
Багряные идеи будут долго киснуть
В тяжкой небесной лохани.
Дьявол сосет наше время сквозь мокрую тьму,
Скорбные толпы страшит
Всеосень угасанья.
Опять эта осень, подули лживые ветры,
Ржавые листья вновь заметают каналы.
Шаги оплетают сплетней серые километры
Усталых сырых пространств и глухих завалов.
Опять эта осень, хлещут дожди
На изнуренный разум мира и града.
Размывают людские речи
И твердую веру.
И нет надежды, нет ничего впереди,
Чтоб помешать распаду.
Взят курс на серость.
САРАЕВО
Я слышу, как беда скребется где-то
жуком невидимым — да только час пробьет:
орда жуков расправится с поэтом,
и тишина гремучий голос обретет.
Сгорает город, как комок бурьяна,
как крошка ладана. Змеится в тех дымах
пустая кожа разума. Багряный,
мрет камень в дом вмурованный. Чума!
Всё тихо. Рота тополей в бронежилетах
по небу марширует. Зной-агрессор
нам крутит души на исходе лета,
людей пытает под воздушным прессом.
Я знаю, это — подготовка крика:
грай вороненой стали в гараже.
Паук исходит ядом в страхе диком,
Ответ — в компьютере. Его нашли уже.
АД
