Уже от одной этой мысли ее охватил ужас. Но Кэтрин Биддл выглядела такой искренней и милой, что высказать напрямик свое мнение по этому поводу не повернулся язык.
— Я приехала узнавать новое, — отозвалась она совершенно искренне. Да, она узнает все, что сможет. И, конечно, использует обретенные знания, чтобы отобрать у «Фонда» деньги ее матери, а заодно и все прочее, что подвернется под руку. И, если повезет, отправить Люка Бардела туда, где ему самое место, — в ад.
— Ну, разумеется, — одобрительно закивала Кэтрин. — Вы и узнаете. И все Старейшины будут рады вам помочь.
— Я не хочу иметь дело со Старейшинами, — сказала Рэчел, выходя за Кэтрин в коридор. — Стараюсь проводить поменьше времени со старикашками в костюмах.
— Старейшины — не совсем точный термин для наших предводителей. Большинство из них действительно почтенного возраста, но далеко не все мужчины, — с улыбкой пояснила Кэтрин. — Старейшины одеваются так же, как и все здесь. Чем кто занимается, можно понять по цвету одежды. Новички носят зеленое. Старейшины — серое.
Туника и свободные брюки Кэтрин были светло-серого цвета.
— О…
— Не надо нас бояться, Рэчел, — продолжала Кэтрин мягким, ласковым голосом. — Старейшины, как все здесь, используют свой жизненный опыт и знания во благо человечеству. Нам действительно хотелось бы показать вам, как мы живем.
Циничный ответ, уже вертевшийся на языке, почему-то там и остался. Рэчел сумела устоять перед гипнотическими приемами Люка Бардела, но Кэтрин с ее мягким, чисто женским подходом представляла потенциально большую опасность.
И Рэчел пошла на компромисс.
— Полагаю, все это будет очень интересно, — осторожно сказала она.
По пути Рэчел не обращала внимания на простоту, если не сказать скудость, окружающей обстановки. Кэтрин остановилась перед прочной дверью и взглянула на гостью. Убранные в небрежный узел на затылке седые волосы растрепались.
— Вы нам не доверяете, — бодро возвестила она. — Я вас не виню, моя дорогая. В вашем возрасте я была такой же ранимой, так же во всем сомневалась. Но мы завоюем ваше доверие. Я знаю, так и будет. — Кэтрин взяла Рэчел под локоть, обнаружив при этом неожиданную силу, и распахнула дверь. — Добро пожаловать.
Выбор в пользу Кэтрин оказался правильным, подумал Люк, наблюдая за двумя женщинами. К Кэтрин тянутся все — за теплом, заботой, вниманием, — и молодая женщина, видевшая в своей жизни мало материнской ласки, будет легкой добычей. Тем более что мотивы Кэтрин чисты. Она руководствуется естественным женским инстинктом, и вот результат — рот гостьи уже не кривится в циничной усмешке.
Будет ли и ему так же легко с ней? Сможет ли он стать в ее сознании фигурой, замещающей мать? Любопытно. В общении с паствой ему удавались самые разные роли — отца, матери, ребенка, любовника, — и, что важно, при сохранении эмоциональной дистанции. Он мог бы даже заключить пари с Кальвином, единственным человеком, знавшим его по-настоящему, на то, сколько потребуется времени, чтобы подчинить себе эту разгневанную цыпочку.
Он завладел ее матерью и забрал ее деньги, и все это с ангельской невинностью святого. То же ждет и Рэчел.
Она еще не увидела его, хотя, похоже, и пыталась найти взглядом. Кэтрин отвела ее за стол Старейшин, и остальные разглядывали гостью с недоверием, таящимся за доброжелательными улыбками. Их желание защитить его граничило порой с патологией. Они понятия не имели, что она уже у него в руках.
Сегодня он сидел среди кающихся, и белый цвет его туники почти сливался с бледно-желтым цветом их одежд. Он всегда садился с паствой, хотя ел мало, и одно уже его присутствие производило мощный стимулирующий эффект. Кающиеся чуть ли не дрожали от радостного возбуждения, не замечая, что все его внимание сосредоточено на упрямой гостье.
— Обрету ли я когда-нибудь истинное понимание, Люк? — Мелисса Андервуд, тощая, сексуально озабоченная блондинка, придвинулась ближе. Весь последний год она пыталась употребить свою устрашающую сексуальную энергию на поиски некоего подобия успокоения, и Люк благожелательно улыбнулся ей. Он был не из тех, кто тратит энергию на нечто столь эфемерное, как совесть, но если ему еще раз придется предстать перед судьей в этом мире или в следующем, Мелисса будет очком в его пользу. Здесь не было безумной гонки за наслаждениями, и ей не грозили тут ни смерть, ни болезни. В Санта-Долорес она жила в тихом, раздумчивом созерцании, оплаченном из щедрой суммы, полученной при разводе.
Бобби Рей Шатни — еще одно такое очко. Он сидел в конце стола, скрестив ноги и уставившись на свои руки. Мало кто знал, что Бобби Рей в нежном тринадцатилетнем возрасте убил всю свою семью, трех соседей, почтальона и кокер-спаниеля. Ясный, невинный взгляд младенца, чистота помыслов и полная гарантия от безумных приступов ярости — при условии изоляции от общества, слишком многого требовавшего от несчастного парня.
Он поднял глаза, поймал задумчивый взгляд Люка и улыбнулся из своего навеянного лекарствами блаженства. Кроме того, напичканный транквилизаторами, Бобби физически не смог бы творить зло.
Все изменится, когда Люк уйдет. Когда все это рухнет и у него не будет иного выбора, кроме как уносить ноги. Бобби Рей и несколько других потерянных душ вроде него зададут перцу простодушным обитателям Санта-Долорес. А умиротворить их будет некому. Некому будет контролировать их с помощью детской веры в мессию и спасение.
Люк Бардел знал, что такое убивать. Не проходило дня, чтобы он не пережил заново то ощущение, что испытывает убийца, когда вонзает нож в человеческую плоть. Насыщенный, черный цвет артериальной крови… Хрип смерти, что приходит с ошеломляющей быстротой… Ее запах…
Говорят, с каждым разом становится легче. Чем больше ты убиваешь, тем больше хочется повторять это действо. Снова и снова. Со временем это можно даже полюбить. Войти во вкус.
Так это или нет, Люк выяснять не хотел. Он предпочитал жить со своими ночными кошмарами, не дающими покоя воспоминаниями. Таково его бремя, его епитимья, и люди признавали это без слов, тем самым укрепляя его власть над ними.
Но прежде чем уйти, придется принять какие-то меры в отношении Бобби Рея и некоторых других.
Рэчел сидела между Кэтрин и Альфредом Уотерстоуном, людьми прекрасного воспитания и большого обаяния. Уроженка Филадельфии, Кэтрин принадлежала к одной из известнейших в стране семей. Последняя в роду безобидных дилетантов, чье воспитание и происхождение внушало благоговейный трепет большинству его последователей-нуворишей, она держалась с аристократической доброжелательностью. У Альфреда, представительного мужчины почтенного возраста, консервативные манеры врача, специалиста по раковым болезням, сочетались с проницательным умом финансового мага.
