который Всеволод, конечно, подтасовал) сажали в центр круга. Остальные, «охотники», бросали в него мягким, но увесистым мячом. «Медведь» должен был уворачиваться. Если в него попадали три раза — он считался «убитым» и должен был выполнить желание «главного охотника» (Всеволода).
Еремей понял, что это ловушка. Избиение под видом игры. Его взрослый разум лихорадочно искал выход. Физически отбиться? Слишком много глаз. Показать необычную ловкость? Вызовет вопросы. Стерпеть? Унизительно и может стать нормой.
Мяч полетел. Еремей, с его отточенной в лесу ловкостью, увернулся. Второй бросок — снова уворот. Дети оживились. Это было неожиданно. Всеволод нахмурился.
— Держите его! — скомандовал он.
Круг сжался. Мяч летел чаще, со всех сторон. Один удар пришёлся по плечу — больно. Второй — по спине. Еремей, крутясь как волчок, видел злорадные лица. В его груди закипала ярость. Он почувствовал, как от боли и унижения печать на запястье заныла, стало горячо. Нет. Ни в коем случае.
Он поймал взгляд одной девочки, дочери какого-то боярина. Она не бросала мяч, смотрела с неодобрением и… жалостью? Нет, не жалость. С интересом. Как на необычное животное.
И тут его осенило. Он не должен победить в этой игре. Он должен её переиграть.
Третий мяч, брошенный самим Всеволодом, летел прямо в лицо. В последний момент Еремей не стал уворачиваться. Он сделал шаг навстречу и… поймал мяч. Резко, чётко, с хлюпающим звуком об ладони. Сила броска отдалась в руке, но он удержал.
Тишина стала абсолютной. Еремей стоял, держа мяч, его дыхание было ровным, хотя сердце колотилось. Он посмотрел на Всеволода.
— В лесу, княжич, — сказал он громко, ясно, так, чтобы все услышали, — медведя, если он не тронул твоих запасов и не напал первым, убивать — дурная примета. Говорят, дух леса обижается. Охотник потом с дерева сорвётся или в болоте увязнет. Лучше его… задобрить.
И с этими словами он медленно, почти церемониально, протянул мяч обратно Всеволоду. Не бросил к ногам, не швырнул, а именно протянул, как дары приносят.
Всеволод замер. Весь его план рухнул. Избиение не состоялось. Униженный «медведь» вдруг превратился в загадочного носителя лесной мудрости, почти шамана. Отнять мяч силой сейчас — выглядеть грубым и суеверным. Оставить — признать его странную победу.
Лицо княжича исказилось от гнева и замешательства. Он рывком выхватил мяч из рук Еремея.
— Глупые суеверия! — фыркнул он, но былого удовольствия в его глазах уже не было. Игра была испорчена. — Надоело. Идёмте лучше соколов смотреть.
Сцена 5: Первый союзник и урок.
Дети, почуяв смену ветра, потянулись за своим принцем. Еремей остался стоять в центре опустевшего круга, растирая ушибленное плечо. Подошла та самая девочка.
— Ты ловко придумал, — сказала она просто. Её звали Арина. — Он любит, когда перед ним трепещут. Ты не стал. Интересно.
— Не хотел обижать дух леса, — с деланной простодушной улыбкой ответил Еремей.
Арина пристально на него посмотрела. Её взгляд был пронзительным, не по-детски оценивающим.
— Дух леса, говоришь? — она улыбнулась уголком рта. — Мой отец говорит, что самое опасное в лесу — не медведь, а тихая вода, что скрывает трясину. Будь осторожен, «лесничий сын». Здесь трясин больше, чем в любом болоте.
Она развернулась и ушла, оставив его с новыми мыслями.
Вечером, в их каморке на службовой части двора, Григорий осматривал синяк.
— Жив, цел, печать скрыл. И даже вышел из воды сухим, — констатировал он с громадным облегчением. — Что понял?
— Что они — как стая, — задумчиво сказал Еремей. — Есть вожак. Есть те, кто за ним слепо идёт. Есть те, кто боится. И есть… те, кто наблюдает и думает своей головой. Как та девочка, Арина.
— Запомни её. Возможный союзник. Или умный враг. А княжич?
— Ему нужно либо подчинить, либо удивить, либо стать незаметным. Сегодня я попробовал удивить. Но это разовая мера. Он теперь будет меня или бояться, или ненавидеть.
— Правильно мыслишь, — кивнул Григорий. — Завтра будет новая игра. И послезавтра. Это только начало. Ты прошёл первую проверку на детской площадке, сокол. Но помни: настоящая игра ведётся не здесь. Она ведётся в кабинетах их отцов, в шёпоте советников, в звоне монет. А ты пока что — всего лишь пешка на их доске. Но даже пешка, если дойдёт до конца, может стать ферзём.
Еремей смотрел на потолок, чувствуя усталость не столько физическую, сколько душевную. В офисе была простая вражда из-за премии. Здесь же — многослойные, опасные игры, где ставкой могла быть жизнь.
Он коснулся повязки на запястье. Печать была спокойна, холодна. Но в глубине души он чувствовал лёгкое, одобрительное эхо — будто тени предков наблюдали за его первым маневром на поле боя под названием «двор» и остались… довольны.
«Ладно, — мысленно подвёл он итог. — Первый раунд социального взаимодействия завершён. Приобретено: один потенциальный информационный актив (Арина), определён профиль ключевого угрозового агента (Всеволод), получен практический опыт в области придворного этикета и неписаных правил. Потери: минимальные. Продолжаем наблюдение и сбор данных.»
И, закрывая глаза, он уже планировал, как завтра будет не уворачиваться от мяча, а изучать связи между детьми, запоминать их жесты, их страхи. Ведь детские игры — это всего лишь репетиция взрослых интриг.
Конец серии 4.
Серия 5: Сила памяти: магия современного ума в мире мечей и чар
Сцена 1: Усталость от чужих правил.
Прошла неделя с момента «игры в медведя». Еремей стал своим, но не совсем. Он был «тем самым лесничим сыном» — предметом лёгкого презрения, скрытого любопытства и отстранённого наблюдения. Он научился вовремя смеяться, вовремя опускать глаза, вовремя предлагать «лесную» мудрость, чтобы развлечь княжича, не вызывая у того нового приступа злости.
Но это отнимало силы. Постоянная бдительность, игра в простака, подавление естественных реакций (как детских, так и взрослых) — всё это истощало. По ночам он мечтал не о прошлой жизни в офисе, а о глухом лесу, где можно дышать полной грудью и не следить за каждым словом. Его единственным убежищем была каморка Григория и… его собственная память.
Сцена 2: Библиотека в сознании.
Однажды, после особенно изматывающего дня, когда Всеволод заставил его ползать на четвереньках, изображая «дрессированного медведя» для заезжего гостя, Еремей сидел на своей постели, сжимая кулаки до боли. Ярость, горячая и густая, подступала к горлу. Печать на запядии заныла предупреждающим жаром.
«Нет. Не сейчас. Не здесь. Надо отвлечься. На что?»
И его разум, ища спасения от унижения, ушёл внутрь себя. Не к шёпоту предков (те молчали,
