молчала. К этому времени уже собрались мои друзья. Я увидел в их глазах то, что
предвосхитило взгляды, которые преследовали меня с тех пор ото всех вокруг: страшная жалость. Я сделал шаг вперед — они отступили назад. Страх перед моей
болезнью был больше, чем их забота о моем сердце, — и они, как и все потом, отступили назад.
Изгнание прокаженных кажется слишком жестоким, излишним. Однако больные
изолировались не только на Древнем Востоке. Возможно, мы не строим колонии и не
прикрываем рот в их присутствии, но мы точно строим стены и опускаем глаза. А
человеку не нужно быть прокаженным, чтобы почувствовать себя в изоляции.
Одно из моих самых печальных воспоминаний — о моем друге в четвертом классе, Джерри4. Мы с ним и полдюжины других мальчишек были неразлучны и всегда
околачивались на игровой площадке. Однажды я позвонил спросить, не хочет ли он
поиграть. В трубке я услышал ругающийся пьяный голос, заявивший мне, что Джерри не
выйдет ни сегодня, ни когда-либо еще. Я рассказал ребятам, что случилось. Один из них
объяснил, что отец Джерри — алкоголик. Не знаю, понимал ли я, что это означает, но я
быстро узнал. Джерри, второй принимающий в бейсболе, Джерри, парень с красным
велосипедом, Джерри, мой друг, живущий рядом, стал теперь «Джерри, сыном
4 Имя изменено
16
пьянчуги». Дети могут быть очень жестокими, и почему-то мы были жестоки к Джерри.
Он был заражен. Как прокаженный, он страдал от недуга, который породил не сам. Как
прокаженного, его выгнали за пределы деревни.
Разведенные знают, о чем я говорю. И инвалиды. Прочувствовали это и
безработные, и малообразованные. Некоторые скрывают от всех своих незамужних
матерей. Мы держимся подальше от пребывающих в депрессии и избегаем
находящихся при смерти. У нас есть пригороды для иммигрантов, дома отдыха для
престарелых, школы для умственно отсталых, центры для страдающих от зависимостей
и тюрьмы для преступников.
Остальные просто стараются убежать от всего этого. Лишь один Бог знает, сколько
таких Джерри находится в добровольном изгнании, — одиночки, живущие тихо и
уединенно, отравленные страхом отвержения и воспоминаниями о последнем случае, когда они пытались приблизиться к людям. Они решили: лучше пусть к ним вообще
никто не прикасается, чем они будут рисковать вновь почувствовать боль.
О, как мой вид отталкивал людей! Пять лет проказы превратили мои пальцы в
скрюченные обрубки. Кончиков пальцев уже не было, как и частей уха и носа. Видя меня, отцы прижимали к себе детей. Матери закрывали лица. Дети указывали пальцем и
глазели на меня.
Лохмотья не могли скрыть мои раны. И повязка на лице не могла скрыть ярость в
глазах. Да я даже и не пытался ее скрывать. Сколько ночей я грозил искалеченным
кулаком безмолвному небу: «Чем я заслужил такое?» Но ответа все не было.
Некоторые думают, что я согрешил. Другие считают, что согрешили мои
родители. Не знаю. Я знаю только, что устал от всего этого: ночей в колонии, зловония. Я так устал от проклятого колокольчика, который я должен носить на шее, предупреждая людей о своем присутствии. Как будто мне это нужно. Достаточно
одного взгляда, и все начинают кричать: «Нечистый! Нечистый! Нечистый!»
Несколько недель назад я осмелился пройти по дороге, ведущей в мою деревню. Я не
хотел заходить туда. Видит Бог — я хотел только вновь увидеть свои поля.
Взглянуть на свой дом. И увидеть, если повезет, лицо жены. Я не увидел ее. Flo я
заметил детей, играющих на пастбище. Я спрятался за деревом и наблюдал, как они
резвятся и бегают по полю. Их лица светились такой радостью, а смех был так
заразителен, что на мгновенье, лишь на мгновенье, я больше не был прокаженным. Я
был земледельцем. Я был отцом. Я был человеком.
Наполнившись их радостью, я сделал шаг вперед, вышел из-за дерева, выпрямился, вдохнул полной грудью... и они увидели меня. Они меня увидели, прежде чем я мог
скрыться. И они завизжали. И они разбежались. Один из них, однако, задержался, оторвавшись от остальных. Этот ребенок остановился и смотрел в мою сторону. Не
знаю, да и не могу сказать наверняка, но думаю, на самом деле думаю, что это была моя
дочь. И я не знаю, не могу сказать с уверенностью, но мне кажется, что она искала
отца.
Именно этот взгляд и заставил меня сегодня сделать этот шаг. Конечно, это было
безрассудно. Конечно, это было рискованно. Но что я терял? Он называет Себя Сыном
Божьим. Он или услышит мою жалобу и убьет меня, или примет мою просьбу и
исцелит меня. Так я подумал и пришел к Нему с дерзновением. Движимый не верой, а
17
отчаянной яростью. Бог обрушил это несчастье на мое тело, и Он же или исправит
это, или прекратит мои страдания.
Но потом я увидел Его, и, еще только глядя на Него, я изменился. Вы помните, я
земледелец, а не поэт, поэтому я не могу найти слова, чтобы описать то, что увидел.
Могу сказать лишь одно: утро в Иудее порой выдается таким свежим, а рассвет —
таким величественным, что один взгляд на них заставляет забыть об ожидающей
тебя дневной жаре и о бедах и печалях прошлого. Когда я взглянул в Его глаза, я увидел
утро в Иудее.
Он еще не произнес ни слова, но я уже знал, что Ему не все равно. Каким-то образом
я знал, что Он ненавидел эту болезнь так же, как и я. Нет, даже больше! Моя ярость
превратилась в доверие, гнев стал надеждой.
Из-за валуна я смотрел, как Он спускается с холма. За Ним следовали толпы людей. Я
ждал, и когда Он был в нескольких шагах от меня, я сделал шаг вперед.
— Учитель!
Он остановился и посмотрел в мою сторону, как и десятки других рядом с Ним.
Волна страха прокатилась по толпе. Руки взметнулись вверх, закрывая лица. Дети
спрятались за родителями.
— Нечистый! — закричал кто-то.
И снова я не винил их. Я был умирающей развалиной. Но я едва ли слышал их. Едва ли
видел их. Их панику я видел сотни раз. Но Его сострадание я еще никогда не испытывал.
Все отступили назад, кроме Него. Он сделал шаг мне навстречу. Навстречу мне.
Пять лет назад моя жена шагнула мне навстречу. Она была последней, кто на это
осмелился. И теперь Он. Я не двигался. Я просто сказал:
— Господи, если хочешь, можешь меня очистить.
Если бы Он исцелил меня словом, я бы затрепетал. Если бы Он исцелил меня
молитвой, я бы возликовал. Но Ему было мало просто говорить со мной. Он подошел ко
мне близко-близко. Он прикоснулся ко мне. Пять лет назад ко мне прикоснулась жена. С
тех пор ко мне не прикасался никто. До сегодняшнего дня.
— Хочу. — Его слова были так же нежны, как и Его прикосновение. — Очистись.
Сила разлилась по моему телу, как вода по распаханному полю. В одну секунду, в одно
мгновение я почувствовал тепло там, где до этого было онемение. Я почувствовал
крепость там, где все было атрофировано. Моя спина распрямилась, голова поднялась.
До этого я стоял, согнувшись до Его пояса, а теперь я смотрел Ему прямо в лицо.
Улыбающееся лицо.
Он прикоснулся ладонями к моим щекам и приблизил меня так, что я мог
чувствовать тепло Его дыхания и видеть слезы, поблескивающие в глазах.
— Не говори никому об этом. Пойди, покажи себя священнику и принеси дар, какой
повелел Моисей тем, кто выздоровел. Это будет свидетельствовать людям о том, что Я сделал.
И именно это я иду выполнять. Я покажусь священнику и обниму его. Я приду к жене
и обниму ее. Я подхвачу на руки дочку и крепко-крепко обниму ее. И я никогда не забуду
Того, Кто осмелился прикоснуться ко мне. Он мог исцелить меня словом. Но Он пожелал
сделать нечто большее, чем исцеление. Он захотел почтить меня, утвердить, дать
мне имя. Только представьте: недостойный прикосновения человека, но достойный
