вышло, я должен взять на себя ответственность.
Я поднимаю на него свой взгляд, пытаясь уловить его мысли.
— С Полиной я продолжу видеться. После Нового года попытаемся ей объяснить всё.
— Ей всего шесть, как ты собираешься ей это объяснить?
— Надо подумать, — он делает паузу, его пальцы барабанят по столу. — Я посоветуюсь со специалистами.
Я делаю глубокий выдох и вдох, пытаясь насытить кислородом онемевшее тело.
— Насчет квартиры не беспокойся, она достанется вам.
От его мнимой благодарности аж тошно.
— Об этом и не беспокоилась… — устало вылетает из меня. Я смотрю на его руки, лежащие на столе. Те самые руки, что знали каждую клеточку моего тела. — Только я не могу понять одно. Ты же сам... Ты всегда говорил, что измена — это слабость. Для трусов. — Голос срывается. — Как? Как ты мог так поступить? Стать тем, кого презирал?
Он отводит взгляд, его пальцы медленно сжимаются в кулаки, а потом разжимаются. Словно он и сам не находит ответа.
— Марин... — он начинает и замолкает, проводя рукой по лицу. — Я не хотел тебя ранить. Не таким образом.
— Каким «таким»? — в голосе слышны нотки иронии.
— Я пытался до тебя достучаться! — в его голосе прорывается давно зреющее раздражение. — Годами! Ты думаешь, это случилось в один день? Ты исчезла, Марина. Не физически. Ты была тут, рядом. Но тебя... не было. Ты растворилась в Поле, в работе, в этом бесконечном быте. Мы перестали разговаривать. По-настоящему. Только «что на ужин» и «во сколько заберешь Полину из сада». Когда последний раз мы с тобой смеялись просто так? Сидели, обнявшись, и смотрели фильм? Ты выключала свет и сразу засыпала, отвернувшись к стене. На любое мое прикосновение…
— Я уставала, Сереж! — перебиваю я, и в голосе слышится оправдание, которое ненавижу. — Работа, дом, садик... Ты же видел! Я не железная. И да, иногда к концу дня от меня оставалась только оболочка. Но я думала... Я была уверена, что наша семья, наша общая жизнь... Что это и есть любовь. Не всегда страсть, не всегда силы на романтику, но — надежность. Ты же всегда был моей скалой, опорой.
— Скалой... — он усмехается, и в этой усмешке слышится горечь. — А скале разве нужно тепло? Ей нужно просто быть. Я не хотел быть просто... функцией в твоей жизни. Добытчик. Отец. А как насчет мужчины? Я задыхался в этой роли.
— И ты задыхался, — мой голос становится тихим-тихим, ледяным. Я откидываюсь на спинку стула, и все тепло из меня уходит. — А я, прости за нескромный вопрос, когда дышала? Когда по ночам, как зомби, часами качала на руках твою дочь с коликами, а ты сладко посапывал, потому что «завтра важные переговоры»? Когда сутками не высыпалась, но всегда была готова выслушать о твоих проблемах с проектом, поддержать, принять удар на себя? Где был мой «глоток воздуха», Сергей? В какой момент мне было позволено перевести дух? Я просто... выкладывалась за нас обоих. А ты в это время подыскивал себе акваланг.
— Довольно, — его голос не шипит, а становится тихим и плоским. — Я услышал тебя. Крики ничего не изменят.
— Не изменят, — соглашаюсь я с ледяной, пугающей даже меня самой, ясностью. — Ты все уже сделал. Ты уничтожил нашу семью. А «я задыхался» — это не причина. Это твое оправдание перед самим собой. И оно, знаешь ли, до смешного жалкое.
Он отводит взгляд, его челюсти напряжены. Он смотрит в окно, на снег, который все сильнее заметает улицы. — Просто давай это закончим.
Эти слова бьют с неожиданной, приглушенной силой. Почему это так больно?
— Ты ее любишь? — вырывается у меня шепотом.
Я не хочу этого спрашивать. Не хочу знать. Но не могу остановиться. Просто добей меня. Добей окончательно, чтобы я смогла, наконец, перестать чувствовать.
Глава 6
Пауза затягивается. Он внимательно смотрит на меня. Будто пытается предугадать реакцию. Неважно. Его ответ, каким бы он ни был, уже ничего не изменит. Боль достигла своего потолка.
— Нет, — сухо отвечает он, пристально смотрит на меня.
Во рту пересыхает. Я смотрю на его губы, которые только что произнесли это слово. Лучше бы солгал. Сказал бы «да, люблю». Тогда в моей голове не оставалось бы никаких сомнений. Хотя есть ли разница? Предателем он не перестает быть после этого.
— Но это ничего не меняет, — добавляет он и во мне что-то ломается.
Окончательно. Слышится тихий, внутренний хруст, будто последняя связующая нить, тонкая, как паутинка, натянулась и порвалась. Он прав, это ничего не меняет. Вся боль, вся ярость, все глупые, цепляющиеся за соломинку надежды, всё это гаснет, сменяясь леденящей, абсолютной пустотой. Я медленно поднимаюсь. Смотрю на него сверху вниз.
— Хорошо, Сереж. Поздравляю с выбором, — говорю я ровным, безжизненным тоном, который пугает даже меня. — Развод. Я все оформлю. Тебе останется только подписать.
Я разворачиваюсь и ухожу. Надеваю дрожащими руками свое пальто. Пальцы не слушаются, я дважды промахиваюсь мимо рукава. Наконец, натягиваю его и в спешке застегиваю пуговицы.
Дверь кафе захлопнулась за спиной, отсекая прошлое. И тут же на меня обрушился ветер. Все вокруг замело белой, безжалостной пеленой. Снегопад, который начинался с романтичных хлопьев, превратился в настоящую метель. Ветер рвет за полы пальто, забивая снегом глаза и горло.
Я стою у дороги... чувствую, как лед проникает под кожу. Разум, онемевший от горя, медленно включается. Телефон. Такси. Ни одной свободной машины в радиусе трех километров.
Вдруг из белой мглы выплывает знакомый черный силуэт. Внедорожник резко тормозит, подбрасывая комья снега на мои сапоги. Стекло опускается.
— Садись. Я довезу тебя. — его голос хриплый, без эмоций. — Мне в ту сторону. Заберу оставшиеся вещи, увижусь с Полей.
Смотрю на него, на его когда-то любимое лицо, и меня переполняет ярость.
— Сама доберусь, — говорю я, и мое дыхание вырывается белым облаком, которое тут же разрывает ветер. — А Полины нет дома. Я отвезла ее к маме. Пока мы тут разбираем завалы нашей с тобой жизни, ей лучше быть подальше от этого... ада.
Он замирает. Его пальцы сжимают руль так, что костяшки белеют.
— Марина, хватит этого упрямства, — его голос становится жестче. — Ты промерзнешь до костей. Садись в машину. Сейчас же.
— А тебе какая, собственно, разница? — выбрасываю я ему в лицо, делая шаг назад, под порыв ледяного ветра. — Твоя забота о моем здоровье сейчас не актуальна.
Он смотрит на меня несколько секунд. Его взгляд холодный, оценивающий.
— Хорошо, — отрезает он. — Как знаешь. Только попробуй заболеть.
Он поднимает стекло. Внедорожник
